Я спорить не стала, я уже поняла, что Шурка будет искать хоть до утра, но с пустыми руками домой не вернется. Мы заглядывали во все углы, мы ползали по всем цехам и конторам, мы осматривали умывалки и уборные и нашли-таки целый ящик макарон, затиснутый в уборной за толчок. Видно, кто-то из рабочих спрятал его заранее, а забрать не смог – или не захотел: какой был смысл уносить один жалкий ящик, когда открыли склады?
Шурка ликовала:
– Как там в песне поется? Кто ищет, тот всегда найдет!
И мы отправились в обратный путь с ящиком в коляске, распевая на два фальшивых голоса: «Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет!»
Рената бы наше пение не одобрила, но нам было плевать на Ренату – мы обыграли врага и везли в коляске свой маленький выигрыш.
Однако долго петь и радоваться нам не пришлось. На углу Московской нам преградили дорогу два парня в ватниках, у одного через плечо висела винтовка.
– Вы что тут везете, гражданочки? – спросил тот, что без ружья.
– А вы кто такие, чтобы вопросы задавать? – дерзко огрызнулась Шурка.
– Мы – гражданская оборона. Охраняем город от разбоя и грабежей, – ответил тот, что с винтовкой.
Шурка смело толкнула коляску прямо на него:
– Что ж, валяйте, охраняйте! А мы пойдем.
Но номер не прошел – он схватил ручку коляски своей грубой лапой:
– Никуда вы не пойдете, пока я не проверю, что у вас в коробке. А ну, посмотри, что там, Степанов.
Степанов вытащил из кармана складной нож и одним ударом пропорол картон – из дыры выскочила горсть макарон и рассыпалась по асфальту.
– Интересная картина! – протянул тот, что с винтовкой. – Две приличные девушки украли макароны с фабрики. Придется их задержать.
У меня сердце замерло и покатилось куда-то под ребра.
– А может, отпустим их, товарищ Петров? Макароны конфискуем и отпустим, а? – неуверенно попросил Степанов. – Уж больно молоды, глянь на эту, совсем ребенок.
– Пожалуй, можно и отпустить, – неохотно согласился Петров, – но чтоб знали, что это последний раз. А ну, дуйте отсюда, пока никто другой вас не засек!
Я помчалась было вверх по переулку, но Шурка была не из тех, что сразу сдаются.
– Я только коляску свою забрать хочу, – страха она не знала. – А то в чем я своего младшего братика возить буду?
– Бери свою коляску и дуй отсюда, – махнул рукой Петров, пока Степанов вытряхивал макароны из коляски, и Шурка помчалась за мной, толкая перед собой коляску.
На углу Шаумяна мы остановились, еле переводя дыхание, и оглянулись: Петрова и Степанова и след простыл.
– Вот гады, дезертиры проклятые, чтоб они подавились нашими макаронами! – выругалась Шурка.
– Так они не из гражданской обороны?
– Нет, Линка, тебя еще учить и учить! Какая на хер гражданская оборона, когда немцы, считай, уже тут? Ты хоть одного мильтона сегодня на улице видела?
Я подумала и призналась, что нет, не видела. А раньше их было как собак нерезаных, на каждом углу.
– А почему их нет? Потому что все сбежали. Все, кто мог. Все, кроме нас с тобой.
И мы поплелись домой, совсем не такие веселые, как в начале дня, когда мы бежали за макаронами.
К утру пушки перестали стрелять, и Сабина вспомнила, что у нас не осталось ни кусочка хлеба. Она попросила меня сбегать за хлебом, и я обрадовалась, что есть предлог выйти из дому – уж очень тоскливо было сидеть в четырех стенах. Но радость моя была недолгой: бакалейного магазинчика за углом, где мы покупали хлеб, больше не было: его разгромили, разбили окна и выдрали из стен все полки. Я сдержалась, чтобы не заплакать, и направилась домой.
Когда я завернула за угол, меня догнала Шурка с большой сумкой в руках. Как ни странно, она выглядела веселой и даже счастливой. Обогнав меня, она шмякнула сумку на асфальт для передышки:
– Тяжелая, зараза! – и обратилась ко мне почти по-дружески: – А ты, небось, зеваешь, Линка? Ведь вокруг столько добра брошено – бери, не хочу!
– Какого добра? – не поняла я.
– А ты глянь! – Шурка расстегнула сумку, – видишь, какого?
Сумка была битком набита коробками, коробочками и шкатулками, поверх которых уместился мраморный набор для письменного стола и фарфоровый кофейный сервиз, вроде разбитого нашего.
– А как ты это достала? Ведь квартиры заперты, – не удержалась я.
Шурка подняла сумку:
– Ты что, забыла про мои отмычки? – и двинулась было к дому, как вдруг из Газетного переулка выбежала группа красноармейцев, человек пять, и, топая сапогами, припустила в сторону Буденовского проспекта. Бежали они медленно, потому что каждый нес на плече ружье, а на спине тяжелый вещевой мешок. Позади всех бежал молодой лейтенант, тоже с мешком, но без ружья. Мы с Шуркой застыли, прижавшись к стене.
Сзади, со стороны Ворошиловского проспекта, раздалось громкое щелканье, будто кто-то танцевал испанский танец с кастаньетами.
– Стреляют из пулемета, – прошептала Шурка, еще больше вжимаясь в стену.
– На хер нам эти мешки и ружья! – крикнул красноармеец без пилотки, который показался мне старше других. Он сбросил свой мешок прямо на мостовую и начал снимать ружье с плеча.
