Но мы старались не смотреть и не слушать. Мы закрыли ставни в моей комнате не только для этого, а еще для того, чтобы снаружи казалось, что в нашей квартире никто не живет. Свечи по вечерам мы зажигали только в кухне, сначала наглухо закрывая ставни. Кроме того, примус мы тоже старались не зажигать, экономили керосин, а варили на щепочках в кухонной плите. Как сказала Сабина, мы залегли на дно.
Было совершенно неясно, как долго нам придется лежать на дне: может, месяц, может, год, а может, всю жизнь. На мой вопрос Сабина ответила, что мы будем лежать, пока хватит продуктов.
– А что потом, когда продукты кончатся?
– Потом – что Бог пошлет.
Поскольку нельзя было предсказать, что Бог пошлет, мы тратили продукты очень экономно, и потому мне всегда хотелось есть.
Через пару дней я все же не выдержала: приоткрыла ставню в своей комнате и осторожно выглянула в щелочку, как раз вовремя, чтобы увидеть хвост серо-зеленой немецкой змеи. Она уползла с нашей улицы куда-то в сторону Ворошиловского проспекта и скрылась за углом, после чего громкоговоритель несколько раз чихнул и заговорил по-немецки. Но чихал он так усердно, что даже с моим замечательным немецким почти ничего нельзя было разобрать, хотя одно слово, повторенное многократно, резануло мне уши. Это слово было «юден».
– Сейчас же закрой ставни! – громким шепотом крикнула мне из кухни Сабина. – И уходи оттуда немедленно!
Мне показалось, что она лучше меня поняла речь громкоговорителя.
Я не стала с нею спорить, послушно закрыла ставни и ушла в ее столовую, где легла на старый ковер, расстеленный на полу, чтобы лучше представить себе, что значит «лечь на дно». На дне было пыльно, душно и скучно.
Сабина подошла, глянула на меня:
– К тебе можно?
Я подвинулась:
– На дне места всем хватит.
Она легла рядом со мной лицом вверх и заговорила как-то странно, непривычно, будто в бреду:
– Лина, ты не заметила, что мы поменялись местами? До сих пор ты была больна, и я тебя лечила. А теперь я больна, я очень больна. Я чувствую, что моя жизнь подходит к опасному краю, и только ты можешь мне помочь – может, ты полечишь меня?
– Но разве я могу?
– Ты можешь, я тебя многому научила… Давай поиграем в психоанализ – ты будешь мой врач, а я – твой пациент. Я лягу на кушетку, как положено, а ты сядешь к столу и будешь слушать. И задавать вопросы.
Она поднялась с пола и легла на диван:
– Давай начнем прямо сейчас, пока тихо.
Я молчала, тогда она заговорила:
– Дом у нас был богатый – как говорят, полная чаша. Богатый, но не счастливый, потому что мама вышла за отца не по любви и он не мог ей этого простить. Он все свое разочарование вымещал на нас.
Я немного помнила ее отца, он умер не так давно, совсем старый, он бывал у нас редко, ему трудно было взбираться на третий этаж, а еще трудней спускаться. Но как он свое разочарование вымещал на них, я в тот день не узнала, потому что к нам пришла Шурка.
Она не постучала и не позвонила, а стала тоненько ныть за дверью:
– Открой мне, Линка, открой скорей.
Я даже не знаю, как я это нытье услышала, каким-то третьим ухом, наверно, я вскочила с пола и помчалась ей открывать. Шурка вбежала в прихожую и стала запирать двери на все замки – замков было два и еще щеколда. Покончив с замками, она потащила меня в мою комнату и стала приоткрывать ставень.
Я схватила ее за руку:
– Ты что? Нельзя открывать!
Но она оттолкнула мою руку и прильнула к щелке между ставнями.
– Смотри, смотри, – шептала она, – ты видишь там, напротив, большую зеленую машину? Она приехала за Розенбергами – их всех уже туда втолкнули, всех: и деда, и бабку, и детей, сейчас увезут.
– Куда увезут? Зачем?
– Все говорят, чтобы убить.
– Как это – убить? За что?
– За то, что они евреи. Говорят, немцы решили убить всех евреев. А твоя Сабина ведь тоже еврейка. И ее в любую минуту могут вот так увезти и убить, если кто-нибудь донесет.
У меня внутри все похолодело:
– Что же делать? Что делать?
– Я придумала, как ее спасти. Все соседи из нашего дома убежали, а я могу отмычками открыть любую дверь. И вы спрячетесь в той квартире, в какой захотите.
– Лина, что там? Кто пришел? – позвала Сабина из столовой.
Я не ответила, не в силах оторвать взгляд от улицы, где разворачивалась и отъезжала прочь от дома большая зеленая машина с Розенбергами, которых собирались убить за то, что они евреи.
– Лина! – уже громче позвала Сабина, вышла в прихожую и зажгла свечку. – Где ты?
Заметив открытую дверь моей комнаты, она вошла к нам с Шуркой, оставив свечу на тумбочке в прихожей:
– С кем ты? Что вы делаете тут в темноте?
– Мы смотрим, как немцы увозят Розенбергов, – с ходу ляпнула Шурка.
Я похолодела – сейчас Сабина устроит истерику!
Но она только сказала с облегчением:
– А, это ты, Шура, – и даже не спросила, куда и зачем увозят Розенбергов, словно и не слышала об этом. Но Шурка не умолкала, она опять повторила про евреев и предложила Сабине спрятаться в любой соседской квартире – на случай, если кто-нибудь донесет.
