Отношения юнги с Фрейдом стали с тех пор портиться, и тут подоспела я со своими письмами. Иногда я думаю, что сыграла в их разрыве роковую роль. Конечно, разрыв этот произошел не из-за меня, а из-за борьбы амбиций, когда психоанализ из маленькой затеи венских евреев начал превращаться в мировую религию и захватывать новые круги медицинского сообщества. Как только религия сформировалась и достигла внушительных масштабов, ее последователи стали колоться на группы, в которых незначительная разница идей превращала отдельных ученых в значительных претендентов на первое место.
Поначалу юнга был счастлив, что Фрейд назвал его своим сыном и наследником. А через несколько лет он уже не хотел быть сыном, а претендовал на титул отца. И Фрейд, необычайно чуткий к своему престижу, распознал это стремление в снах юнги, которые тот ему регулярно описывал в своих письмах. А кроме того, юнгу стала раздражать роль почти единственного арийца в этой затее венских евреев, и швейцарский Цюрих начал подкапываться под еврейскую Вену. Каким-то странным образом это противостояние совпало с моей настойчивой идеей создания Зигфрида – нашего арийско-семитского плода, который даст человечеству небывалый толчок к новым высотам.
Намеренно исказив мою идею, юнга пожаловался Фрейду, что наш разрыв произошел оттого, что я жаждала родить от него ребенка, чего он не мог себе позволить. Можно подумать, что я могла себе это позволить! К тому времени любовь Фрейда к юнге уже сильно поостыла, и он, основываясь на моих письмах, обвинил юнгу во лжи. Не сумев выкрутиться, юнга признался, что дьявол всегда находит способ превратить лучшие побуждения в грех.
Казалось, на этом вся история могла бы закончиться, но я, обиженная несправедливым упреком юнги по поводу ребенка, написала Фрейду о намерении юнги выступить против него с новой идеей. Идея юнги, частично направленная против меня, состояла в том, что подсознание личности несет в себе не только ее детские эротические представления, но содержит еще исторический опыт всего ее племени. И таким образом, по Юнгу, еврейское подсознание отличается от арийского.
Узнав об этом замысле, Фрейд пришел в ярость. Это было время, когда озарившая его идея подсознания подвергалась жестоким атакам его противников, и одним из главных их аргументов было обвинение в еврейском характере его учения. Теперь даже трудно себе представить, что порой казалось, будто вся идея психоанализа обречена.
Меня прервал громкий стук в дверь. Я попыталась не обращать на него внимания, но мои пальцы застыли на клавишах компьютера – я вдруг забыла, что собиралась написать дальше. Ведь я в детстве, хоть и была очень натасканным ребенком, не очень понимала рассказ Сабины, я просто механически записывала его на чистом листе своей необычайно тренированной памяти.
Пока я медлила, стук повторился – еще громче, еще настойчивей. Я, шатаясь, поднялась со стула и пошла отворять дверь. За дверью стояла Лилька с какими-то картонными коробками в руках.
– Боже мой, вы в порядке, Лина Викторовна? Я чуть с ума не сошла от беспокойства! Вы ведь уже два дня не проявляете никаких признаков жизни! В регистратуре говорят, что вы ни разу не звонили – значит, вы ничего не ели и не пили. Впустите меня, я принесла вам обед и термос с чаем.
Сильным молодым плечом она оттеснила меня от двери и стала раскладывать на круглом столике у окна принесенные ею картонные коробочки вместе с пластиковыми вилками и ложками.
Первым делом она налила чай из термоса в высокий картонный стакан, сунула его мне в руку и приказала:
– Пейте!
Я послушно сделала первый глоток и, обнаружив, что умираю от жажды, залпом выпила все остальное.
– Отлично! – воскликнула Лилька и села в кресло у окна, не выказывая никакого намерения уйти и оставить меня в покое. – Я буду сидеть тут, пока вы не съедите то, что я принесла!
Когда я неуверенно попыталась зачерпнуть вилкой комочек вареного риса, не зная, что с ним делать, Лилька вскочила, загребла ложку душистого мяса, добавила к нему рис и поднесла к моему рту:
– Рис надо есть с мясом и запивать чаем.
Я выполнила ее приказ, а дальше уже сама с аппетитом съела весь китайский обед.
– Вас, что, совершенно не интересует, как я доложила нашу работу? – обиженно спросила Лилька, наблюдая, как я с удовольствием запиваю чаем съеденный обед.
Я вздрогнула и чуть не уронила стакан – какую работу? Все это время я жила в другом мире и начисто забыла, где я и зачем сюда приехала.
– Конечно, меня это очень интересует, – напряженно промямлила я, пытаясь вспомнить, о чем идет речь.
Шустрая Лилька сразу раскусила мое притворство и пришла в ужас:
– Что с вами, Лина Викторовна? Вы все забыли? Вы больны?
– Нет, просто я встретила призрак прошлого, и он меня поглотил.
Я недаром пригрела Лильку на своей груди.
– Тогда расскажите ваше прошлое мне, и я вас вытащу обратно! – решительно объявила она.
И тут меня осенило, как я могу от нее избавиться. Я вытащила из-под компьютера афишку фильма о Сабине и протянула ей:
