– Это не мое прошлое, и рассказать о нем непросто. Пойди, посмотри этот фильм, и тогда ты поймешь, о чем идет речь. Он идет всю неделю.
Лилька быстро пробежала глазами афишку:
– А вы при чем?
– Я же сказала – посмотри этот фильм, и я тебе все расскажу.
Лилька всмотрелась в афишку и ахнула:
– Сеанс начинается через час!
– Так беги! С твоими молодыми ногами и часа достаточно, чтобы успеть! – Я быстро показала ей киноклуб «Форум» на карте Нью-Йорка и почти силой вытолкнула за дверь.
Оставшись наедине с компьютером, я села напротив экрана и ужаснулась – весь дальнейший рассказ Сабины выскользнул из моей памяти. Я его потеряла из-за Лилькиной заботливости. Зато я вспомнила нашу с Лилькой замечательную работу, с которой мы приехали на конференцию в Нью-Йорк, и пожалела, что не узнала, как Лилька доложила ее без меня. Вместе с сожалением на меня вдруг навалилась страшная сонливость. Я с трудом добрела до кровати, не раздеваясь, рухнула в постель и немедленно заснула.
Проснулась я от яркого солнечного луча, который скользнул по моему лицу. Я с трудом разлепила сонные веки и обнаружила, что забыла задернуть шторы. Который был час? Из-за проклятого джет-лэга мои внутренние часы сбились с ритма и ничего путного не могли мне сказать. Я глянула на часы – они показывали без десяти минут одиннадцать. Я никак не могла вспомнить, переставляла ли я их на нью-йоркское время или они показывают новосибирское.
Все-таки переставляла, решила я, и потянулась за афишкой фильма о Сабине – мне помнилось, что на воскресенье был обещан дневной сеанс. Уж не воскресенье ли сегодня? Я позвонила в регистратуру, и они подтвердили, что сегодня воскресенье. Значит, можно было сходить в киноклуб «Форум» и опять посмотреть фильм в надежде, что ко мне вернется память и я продолжу рассказ Сабины.
До начала сеанса оставалось два часа, так что я успела принять душ, сменить белье и пообедать в китайском ресторане. Дорога была мне уже знакома, и я пришла в «Форум» за четверть часа до начала. Уже не стесняясь, я взяла кофе в кофейном баре и с чашечкой в руке вошла в зрительный зал. Не успела я устроиться в удобном глубоком кресле с прикрученным к левой ручке столиком, как услышала за спиной многоголосую русскую речь. Я украдкой глянула назад и узнала веселую группку Лилькиных приятелей – значит, она уже посмотрела фильм и прислала сюда своих друзей. Я поглубже погрузилась в мягкие объятия кресла и втянула голову в плечи, чтобы меня не узнали: мне сейчас ни к чему были компаньоны и собеседники.
К счастью, свет погасили довольно быстро, и по экрану побежали уже знакомые мне кадры фильма. Я смотрела без особого интереса: все это было мне известно, только один кадр потряс мое воображение. Очевидно, на это он и был рассчитан, и его продержали на экране целую минуту, так что я успела хорошо его рассмотреть: это была групповая фотография, грубо разорванная посредине.
На фотографии в три ряда сидели члены венского психоаналитического семинара Фрейда, в центре плечом к плечу, как родные братья, красовались Фрейд и Юнг. Линия разрыва, корявая и неровная, словно сделанная раздраженной рукой, проходила в точности между Фрейдом и Юнгом, рассекая сидящую перед фотоаппаратом группу на две отторгнутые друг от друга половины. Заунывный голос диктора сказал: «С того дня, как Фрейд второй раз после бурной ссоры упал в обморок на глазах у Юнга, он раз и навсегда запретил в его присутствии называть имя Юнга».
Фильм побежал дальше, и вскоре я увидела Сабину в подвенечном наряде, а следом лакированный башмак жениха, дробящий традиционную для еврейской свадьбы хрустальную рюмку. У меня перед глазами возникли ноги Павла Наумовича не в нарядных лакированных, а в старых стоптанных башмаках, висящие на уровне моего лица. И вслед этим ужасным ногам у меня в ушах зазвучал голос Сабины: «Я совершила непростительную ошибку, выйдя замуж за Павла без любви…»
Я вскочила с места, опрокинув чашечку кофе, и ринулась вон из зала. Наспех схватив в гардеробной пальто, я выбежала на улицу и остановила такси – я не могла позволить себе истратить сорок минут на пешую пробежку к отелю. В воскресенье пробок, к счастью, было немного, и через десять минут я уже отпирала дверь своего номера. Опасаясь, что Лилька опять меня потревожит, я приклеила к двери записку: «Лилька, не стучи и не звони, я должна закончить свою работу». И, не снимая пальто, открыла компьютер.
Павел был очень хороший и добрый человек. Единственным его недостатком было то, что я его не любила. В молодости он был даже красив – высокий, статный, это он к старости раскормил такое брюхо. Но дело не в брюхе, а в том, что мы нисколько не подходили друг другу. Я была зачарована культурой Европы и совершенно отошла от еврейских традиций, а он ходил в синагогу, зажигал по субботам свечи вместо меня и раздражал меня своей неприемлемостью для людей моего круга…
