Как-то юнга объявил мне, что все мои беды происходят из-за отступничества моего папы, сына известного цадика, ставшего на колени перед культурой Европы. От этого у меня комплекс отца и ненависть к его руке. Как будто эти отвлеченные понятия могли исключить мою ненависть к отцовской руке, раздающей шлепки и пощечины направо и налево.
Мое отношение к папе смешалось с моим неприятием Павла – я не любила его, в точности так, как мама не любила папу, словно я получила эту нелюбовь по наследству. Вскоре после свадьбы мы уехали в Берлин. Павел очень не хотел покидать Россию, где у него была неплохая врачебная практика, но я ни за что не соглашалась жить в душной российской атмосфере. И главное, я не могла жить в такой дали от юнги, безо всякой надежды с ним хоть когда-нибудь увидеться.
Наши отношения с юнгой еще до моего замужества приняли странную форму. Когда я написала свою основную работу о деструкции, я хотела напечатать ее в «Ежегоднике», где он был главным редактором. Я послала ему статью, а через пару недель пришла к нему по его приглашению. Он встретил меня не как автора, а как бывшую возлюбленную, которую ему хочется вернуть. И мы опять стали тайно встречаться.
Но это не продлилось долго – у юнги появилась новая пациентка, тоже еврейка, Тони Вульф, которая довольно быстро заняла мое место. И тогда я решила, что хватит губить свою жизнь в муках безответной любви. Мое девичье время истекало, мне было двадцать семь лет, и я уступила настойчивым требованиям родителей – поехала в Ростов и вышла замуж за Павла.
Фрейд был в восторге от моего решительного шага, для него мое замужество означало, что я выкорчевала из сердца свою любовь к юнге. Его поздравительное письмо я и сейчас помню наизусть: «Дорогая госпожа доктор. Теперь вы жена, и это значит, что вы наполовину излечились от своей невротической привязанности к Юнгу. Иначе вы бы не решились на брак. Напоследок признаюсь, что мне была вовсе несимпатична ваша фантазия о рождении Спасителя от смешанного союза. В антисемитское время Господь родил его от лучшей еврейской расы».
При всем моем глубоком уважении к Фрейду из этого письма видно, как плохо наш великий психолог понимал женщин. Он делает два ошибочных предположения: я разлюбила юнгу, иначе я бы не решилась на брак. А почему бы не наоборот: я решилась на брак, потому что надеялась с помощью мужа избавиться от своей неизлечимой любви? И насчет рождения Спасителя от смешанного союза – он все-таки принял версию юнги, что я хотела ребенка, а не совместной работы. Для меня это означало, что мужчины едины в своем представлении о женщинах как о существах низшей породы, не способных к духовной жизни.
Но что бы ни писал мне великий учитель, факт оставался фактом – после свадьбы я очень быстро осознала, что не люблю Павла, а по-прежнему люблю юнгу и тоскую по нему не меньше, чем до замужества. Мы с Павлом поселились в Берлине, который был тогда центром бурлящей и противоречивой европейской культурной жизни.
Но мы лично мало наслаждались богатством берлинского артистического калейдоскопа: бедный Павел с трудом осваивал неподатливый немецкий язык, а я, хоть написала там много статей, не была приветливо встречена местным психоаналитическим сообществом. Руководитель сообщества, любимец Фрейда, доктор Абрахам, справедливо считал Юнга своим соперником и терпеть его не мог. Абрахам знал о моем романе с Юнгом и не хотел иметь со мной ничего общего.
К счастью, деньги у нас были – мои родители высылали нам регулярно основательные куски моего приданого, но Павел страдал от того, что вынужден был жить за мой счет. Даже моя быстро обнаружившаяся беременность не могла нас примирить. Меня в нем раздражало все: его регулярные посещения синагоги, его утренние и вечерние молитвы, его равнодушие к театру и живописи, его депрессия по поводу отсутствия заработка.
Я думаю, его также раздражали мои знакомства и моя неспособность поддерживать порядок в доме. Что греха таить, я была нерадивой хозяйкой: я не умела готовить и терпеть не могла мыть посуду. Мысли мои, подкрепленные уверенностью в постоянной родительской поддержке, блуждали далеко-далеко от семейного быта, а Павел хотел послушную еврейскую жену, ничем не похожую на меня. И я хотела совсем другого мужа, ничем не похожего на него.
Трудно представить, чтобы из такого сочетания могло выйти что-то хорошее. И все же, мы, может, в конце концов притерлись бы друг к другу, но тут в наши отношения вмешалась мать Павла, которую черт зачем-то принес за нами в Берлин. Я ее терпеть не могла, и поэтому мое суждение о ней нельзя считать справедливым, но я думаю, что она, женив сына на богатой невесте, приехала в Берлин, чтобы пожить за наш счет. К сожалению, никакого нашего счета не было, а было только мое приданое, которое таяло с каждым днем. Но ей на это было наплевать, она требовала свою долю, и бедный Павел, не способный найти в Берлине работу, страшно стеснялся ее требований.
