Перелом случился в тот день, когда Кирилл увидел ее работающей с глиной. Казалось, материал поддавался ей с трудом, нехотя, неверно. Но это только казалось. Глина скрипела и повизгивала в быстрых руках Жаклин, таких сильных и тонких. Кирилл полюбил прежде всего ее руки, и уже предчувствовал, что однажды будет, поигрывая ее тонкими мизинцами, по-русски читать ей вслух из Рембо, а она, не понимая слов, удивится ритмической жесткости русского перевода, на пару секунд задумается, сделает серьезную мину и… захохочет, нисколько не смутив привыкшего к ее фирменным интонационным перепадам Кирилла.
Жаклин, вытирая ладони от неуступчивой глины, сама подошла к нему и вполне прозаично пригласила на вечеринку. Было это сделано ровным и обыденным тоном – так, словно она пунктуально, раз в месяц, приглашала Кирилла к себе. И Кирилл, стараясь, неизвестно зачем, соответствовать этому обыденному тону, принял неожиданное приглашение.
Уже стемнело, когда он подъехал к роскошному особняку. Роскошным он, правда, выглядел только на взгляд молодого москвича, который при всем достатке папеньки никогда не видывал апартаментов больше шестикомнатных. Почти весь этот особняк был отдан в распоряжение хрупкой Жаклин – мать ее постоянно отдыхала от каких-то неведомых трудов на курортах, а отец-лауреат недавно подался в Африку, чтобы через год привезти с девственных просторов Черного континента новый шедевр.
Это была, разумеется, не первая вечеринка, на которую попал Кирилл в Париже. Но на такой веселой и свободной пирушке он все же оказался впервые. Искрились красивые коктейли, которые смешивал за стойкой молчаливый и стеснительный парень с прыщами на круглых щеках. Была ненавязчиво-проникающая музыка, и парочки кружились в полумраке, сладко прильнув друг к другу. Были занятные разговоры, остроумные девицы с цыганскими, сладко пахнущими самокрутками в желтоватых тонких пальцах, но была еще и Жаклин. Наблюдательная, насмешливая, приветливая, равнодушная, очень красивая. Рядом с ней Стеблев чувствовал себя персонажем экзистенциальной любовной драмы в духе Клода Шаброля. На некоторое время хозяйка исчезла, и Кириллу пришлось порядком помучаться ревностью – от его внимания не ускользнуло появление в гостиной высокого, мускулистого, картинно некрасивого негра с неестественно красными выпяченными губами, словно уже сложенными для поцелуя. Не прошло и пяти минут с момента появления афрофранцузского красавчика, как они с Жаклин куда-то подевались, а Кирилл, охотно предоставивший своему воображению картину быстрого и нетерпеливого совокупления на ковре в соседней комнате, двинулся к прыщеватому бармену и один за другим проглотил несколько коктейлей – довольно крепких, надо заметить.
Эффект был мгновенный – приятное тепло и какая-то нежная щекотка во всем теле, потом сладостный провал, а на следующем этапе он осознал себя танцующим с Жаклин посреди гостиной.
Скажем честно, танцем это трудно было назвать – они просто топтались под какую-то музыку, причем явно начали уже довольно давно, так как та мелодия, которая играла теперь, мало подходила для медленного танца. Но время уже потеряло свои приметы, оно текло медленно, драгоценно сверкало, как капля меда, и не оставалось в мире ничего, кроме жара этого худенького тела и горячей, дразнящей близости.
Через несколько минут они уединились в небольшой комнате, половину которой занимала огромная кровать. Все дальнейшее Кирилл помнил смутно, да и неудивительно, после такой-то дозы спиртного. А может быть, просто было слишком много впечатлений для одного дня?
Кирилл не был новобранцем в любовных боях. Там, в России, у него осталась подружка, женитьбы на которой так опасалась мать Кирилла. Карина была студенткой художественного училища, увлекалась буддизмом и прочими невнятными «измами», не ела мяса, одевалась в черное, носила помногу серебряных колец и браслетов и могла прервать сексуальную гимнастику длинным трактатом о том, какие именно чакры сейчас должны раскрыться. Были и другие – богемные барышни, отягощенные комплексом под названием «брать от жизни все», случайные, неблизкие, незнакомые.
