В это мгновение хлынул дождь: он начинался не с крупнокалиберных и разрозненных капель, как чаще бывает в России, но обрушился разом, самозабвенно, вот уж и впрямь лил стеной. Кирилл, несколько растерявшись, не сразу решил, как поступить, хотя укрыться от дождя можно было в любом из открытых магазинчиков или кафе. Жаклин – вот сумасшедшая! – не захотела нигде укрываться, смеясь и поднимая руки, точно чтобы сдаться разверзшемуся вдруг небу. Небо ответило ей пока лишь отдаленным раскатом грома. Сверкнули – показалось, одновременно в разных точках неба – молнии, и ливень разом закончился, будто прозрачную плоть воды кто-то разрезал громадными ножницами на две части: одна часть обрушилась на землю, другая – осталась вверху, так до земли и не долетев.
Сразу же пьяняще запахло мокрым асфальтом, взлетели, нарочито грассируя, голуби, и теплый ветерок, до сих пор отсиживавшийся в здешней кофейне, вновь пробежался по улице. На Жаклин было легкое платье, прилегавшее теперь к ее красивому, но чуть-чуть несуразному, «беззащитному», как подумал почему-то Кирилл, телу.
– Знаешь, – сказал он до смешного серьезно, когда они бежали домой сушиться, – здесь даже радуга похожа на Триумфальную арку!
– Никогда не рисуй Триумфальную арку! Лучше радугу! – улыбнулась в ответ девушка.
Но было то, что омрачало их отношения – по крайней мере, для него. Он, в сущности, очень мало знал Жаклин. Они почти не разговаривали – изредка только делились какими-то впечатлениями о музыке, о книгах, причем ее суждения всегда отличались сдержанностью, она вообще избегала многословия в серьезных разговорах, чаще лишь ограничиваясь остроумными ремарками. Попрекать возлюбленную ее манерой держаться и строить отношения Кирилл не решался – тем более что эти отношения затягивали его все глубже и глубже. Он уже и дня не мог прожить без Жаклин, без ее насмешек и приговорочек, без ее резвого тепла и быстрых, птичьих каких-то поцелуев.
Несколько раз Стеблев заставал ее со шприцом в руках, но деликатно молчал и не заговорил бы об этом, если бы она не подняла эту тему сама. Сыпя своей обычной скороговорочкой, Жаклин пояснила, что это ничего и не надо так на нее смотреть, что это очень забавно и поддерживает тонус.
– Хочешь попробовать? – поинтересовалась она, шаловливо прижимая пальчик к губам и мотая головой так, словно заранее принимала его отказ.
– Н-не знаю, – удивился Кирилл. Ему было удивительно не столь предложение, как интонация, с которой это было сделано, – словно не наркотик Жаклин ему предлагала, а конфетку.
– Давай! Знаешь, потом так весело. – И Жаклин потупилась, но не застенчиво, а игриво.
– Что – весело?
– Ну это, дурачок!
Кирилл попробовал. На дорогах любви она была его проводницей, у него не имелось причины не доверять ей. Действительно, оказалось весело – но слово «весело» неуместно здесь. Под влиянием неведомого яда, так вкрадчиво и незаметно влитого в его вены, телесная близость превращалась в нечто другое – в акт почти божественный, возводящий двух совокупляющихся зверьков на одну ступеньку с ангелами… Можно было отказаться от Жаклин, поклясться, что никогда не станешь иметь дело с женщинами, – но забыть этих мгновений, растянувшихся в часы, или часов, сократившихся до долей секунд, – нельзя.
Так оно и пошло дальше. Со временем Кирилл понял, что самое лучшее и легкое – целиком признать правильность оригинальных взглядов Жаклин, вернее, правильность отсутствия этих взглядов. Ее близорукие, очаровательные глаза воспринимали жизнь как галерею картин, как череду фокусов в исполнении заезжего чародея, как венок сонетов, как цепочку восковых фигур или вереницу прекрасных манекенщиц на ярко освещенном подиуме… А ее, Жаклин, назначение в этой жизни было – смотреть на эту галерею причудливых образов и время от времени прикладывать некоторые, не слишком обременительные, усилия, чтобы она казалась «забавной».
Это было легко и удобно, и неизвестно, чем бы это кончилось. Пока Жаклин была рядом – весь мир был прост и понятен. Но стоило Кириллу на минутку вырваться из ее обаятельной, легкомысленной, искрящейся мягким юмором ауры – он сразу же чувствовал весь ужас своего положения. Но это чувство не задерживалось надолго, потому что стоило ему не повидать Жаклин один день – он сразу же начинал по ней скучать, и эта скука вытесняла все остальные чувства и эмоции.
Могло ли так продолжаться долго? И как бы закончилось – если бы конец стал иным? Кирилл боялся об этом подумать.
