Но на этот раз не было неопытной мясной возни и неумелого тыканья друг в друга, не было вечной путаницы в колготках, бретельках лифчика и прочей ерунде. Затащив его в комнату (какая горячая и гибкая лапка!) и легко толкнув на постель, Жаклин сама стала раздеваться перед огромным зеркалом, глядя на себя – а не на партнера, как это сделала бы кокетливая куколка или просто веселая шлюшка – припевая и пританцовывая, поводя руками по худым мальчишеским бедрам, по впалому мягкому животику и египетским грудкам. И Кирилл смотрел на нее – без смущения и без жадности.
Это была странная ночь. Жаклин, резвая и совершенно неутомимая, вполне соответствовала молодому азарту Кирилла. Кроме того, она не ограничивалась стонами и охами, которые входят в репертуар всех начинающих вертихвосточек. Жаклин болтала без умолку, отвлекаясь только на краткий полуобморок оргазма. Забавные и неприличные словечки сыпались с ее припухших губ, она комментировала действия и позы, описывала испытываемые ею ощущения и те, которые ей еще хотелось бы испытать. Под утро, когда они отвалились друг от друга, как насытившиеся пиявки, Кириллу пришла в голову патриотическая фантазия научить ее непристойным словечкам своей далекой родины, и это вызвало новую бурю страсти – когда Жаклин, интересуясь значением только что заученных слов, решила проверять на практике их наличие у себя и у партнера.
Уже на рассвете Кирилл провалился в сон, а проснулся, когда в комнату через незакрытые жалюзи светило яркое солнце, истошно орали птицы и Жаклин стояла у зеркала – голенькая, свежая, веселая, точно она крепко спала всю ночь и только что приняла душ. Только на этот раз она не припевала и не пританцовывала, а… Что она делала?
Продрав глаза, Кирилл понял, что Жаклин делала себе инъекцию. В то нежное местечко под коленкой, где так трогательно просвечивали синие жилки и которое Кирилл поцеловал часа три назад.
Вспоминая про это утро, Кирилл мучился непониманием себя тогдашнего. Как он мог так спокойно отнестись к тому, что эта девушка, его возлюбленная, его любовница – сидит на игле? Почему не стал увещевать и уговаривать ее, почему не попытался как-то избавить от смертельной привычки? И внезапно понимал – по-другому невозможно было себя с ней вести. Она же нисколечко не смутилась, когда он застал ее за этим занятием, да и попросту имела такой вид, словно ничего не произошло! Скорчила забавную рожицу, показала Кириллу язык и быстрым жестом потерла место укола. Отлепила желтую ватку, кинула ее на пол.
– С добрым утром! Поднимайся, идем завтракать.
За завтраком он пристально смотрел на Жаклин, пытаясь определить – не привиделось ли ему все это спросонку? Ведь если она колола наркотик, то в ней непременно должно было что-то измениться… Но нет, ничего – она оставалась все также резва и насмешлива, кинула в него скорлупкой от яйца, подшучивала и сама же смеялась над этими шутками.
С этого дня их стали считать влюбленной парой. Они действительно почти все время проводили вместе, причем никогда не уславливались о встрече, о том, как пройдет вечер или ночь. Но постоянно находились рядом. Странно, но между ними ни слова не было сказано о любви, и это тоже казалось Кириллу приятным и естественным, а временами и удобным!
Они с Жаклин часами могли просто бродить по проспектам и улочкам старого города, переглядываясь или коротко перебрасываясь фразами. Кириллу, хорошо знавшему французский, иногда думалось, что он понимает свою парижанку без слов; по легкому движению губ он читал ее мысли, а может, ему так только казалось? Она хорошо умела молчать. Выразительно. Ее руки, знающие первородный язык глины, сильные, и нежные, и уже успевшие загрубеть руки, тоже говорили без слов.
А порой Жаклин без умолку тараторила, водя Кирилла то по каштановым аллеям, то по знаменитым булыжным мостовым, то по берегам Сены: на правом – площадь Согласия, на левом – Марсово поле… В один из таких весенних, просветленно-беспечных для Жаклин дней их с Кириллом застала настоящая парижская гроза, в которой чувствовалось что-то игрушечное, детское и вместе с тем – празднично-мятежное, все равно как если бы тяжеловесные полотна Корреджо выставили рядом с «Бульваром капуцинок в Париже» неподражаемо легкого мастера светотени Клода Моне. Кирилл с Жаклин как раз шли от Пантеона к самой знаменитой в мире башне, девушка рассказывала о чьей-то скорой выставке, Кирилл остановился на углу, чтобы купить ей букетик фиалок – еще живые цветы как будто рванулись к нему из морщинистых рук старухи.
