Эмили проскальзывает на заднюю скамью. Передние ряды, кажется, целиком заняты семьей Олимпии. Сама она, в черном с головы до пят, скрытая черной вуалью, сидит в окружении мужа, двух сыновей и их семейств. Эмили знает, что Олимпия – младшая из семи детей и единственная девочка, поэтому предполагает, что некоторые из пожилых мужчин в первых рядах, должно быть, ее братья, хотя наверняка уже не все из них живы. Но и молодых людей тоже много: слишком возбужденные дети в своих лучших выходных нарядах; малыши, чей внезапный плач быстро смолкает; угрюмые длинноволосые подростки в кожаных куртках.
У Пино Альбертини не осталось живых родственников, не считая дальнего кузена, который нервно сидит со своей женой в окружении клана Белотти. Моника рассказала Эмили, что семья Олимпии оплатила похороны, достойные героя, ее мертвого отца.
Гробы, оба накрытые итальянскими флагами, в церковь вносят гробовщики в черных костюмах. Царит абсолютная тишина, которую нарушают только шаги по каменному полу. Эта тишина удивляет Эмили: она ждала музыки, гимнов, общего религиозного подъема. А вместо этого – тишина, неподвижность всех пришедших, черные перчатки носильщиков гробов. Все это кажется ей глубоко зловещим. Внезапно ей, хоть из всех прихожан она причастна к трагедии, наверное, меньше всего, хочется громко заплакать, сделать что угодно, чтобы снять это ужасное напряжение. Она переводит взгляд на руки и с удивлением замечает, что стиснула спинку скамьи перед собой.
Наконец дон Анджело начинает говорить. Он брызгает святой водой из серебряного сосуда и приглашает Олимпию и кузена Альбертини выйти вперед и положить Библии и распятия на гробы. Олимпия выполняет все должным театральным образом; кузен же просто сконфужен. Потом начинаются похороны.
Эмили с облегчением понимает, что служба точно такая же, как обычная католическая месса, хоть и с некоторыми изысками. Хор довольно красиво поет на латыни, а один представитель угрюмой молодежи встает и что-то читает (что-то из святого Павла, как ей кажется). Потом дон Анджело подходит к кафедре для проповеди.
Эмили не может не восхищаться его стилем. Целую минуту он просто стоит, пока пурпурные одежды сияют в свете свечей. Потом он поднимает ладонь и говорит: «Дорогие люди…» Эмили вспоминается его выступление, когда он убеждал горожан не позволять Рафаэлю продолжить раскопки.
– Дорогие люди, – произносит дон Анджело, – сегодня печальный день для всех нас. Сегодня мы должны разбередить раны прошлого. Должны воскресить в памяти времена, которые кто-то из нас застал и о которых слышали мы все. Времена, когда ближний шел на ближнего, а в наших сердцах таились сильный страх и смятение. Но сегодня и счастливый день. Сегодня мы снова принимаем наших дорогих ушедших братьев в свои ряды. Сегодня мы вспоминаем их с огромным уважением и любовью, сегодня мы сможем помолиться за их души и вручить их Господу нашему Иисусу Христу. Сегодня мы сможем похоронить наших возлюбленных братьев на священной земле церковного кладбища, куда можно будет прийти, чтобы вспомнить их и помолиться за их души. Для семей, которые, я знаю, молились за своих любимых каждый день на протяжении шестидесяти лет, это будет последним пристанищем. Пристанищем, где они смогут оставить тяжелое бремя горя.
С первого ряда раздается громкий всхлип, и Эмили уверена, что это Олимпия. Она опустила голову, ее плечи вздымаются и опускаются. Муж неуверенно гладит ее по спине.
Дон Анджело продолжает. Его голос такой медленный и размеренный, что в кои-то веки Эмили понимает каждое слово.
– Дорогие люди. Они оба были выдающимися мужчинами. Во времена, когда участие в партизанской бригаде каралось смертью, эти двое направляли и организовывали вооруженное сопротивление врагу. Они оба были людьми без страха, без… – он делает секундную паузу и смотрит на семью Олимпии, – …без привычных человеческих сомнений, – он снова делает паузу и опускает взгляд, кажется, впервые запнувшись. Проводит рукой по лбу. Вся церковь замерла в ожидании. В воздухе танцуют пылинки, а Эмили наблюдает, как ее соседка перебирает четки между пальцами. Щелк, щелк, щелк.
Затем дон Анджело поднимает голову.
– Я знал их обоих, – говорит он. – Не очень хорошо. Я был еще мальчиком; но я знал об их репутации, знал их семьи, знал, на какой риск они идут. И я горжусь ими.
