На этих словах по церкви пробегает легкое волнение. Эмили оглядывается и замечает Романо и Анну-Луизу, которые сидят в паре рядов слева от нее. Зачем Романо, сыну фашиста, приходить на похороны командира партизанского отряда? Эмили не понимает, но на лице Романо, спокойном и уважительном, нет никаких признаков напряжения. Он выглядит точно так же, как когда крестился, забирая тела с земель Эмили. Суеверия, сказала бы Моника. Но Эмили кажется, что сегодня в церкви действует что-то посильнее суеверий. Возможно, что-то такое же темное и непознаваемое, но при этом связывающее этих людей: какие-то общие воспоминания, общая вера, может быть, даже общий страх. Оно в свечах и реликвиях святых. Оно на лице дона Анджело, когда он обращается к людям в своих пурпурных одеждах; оно в голосе угрюмого юноши, когда он читает что-то из святого Павла; оно в сцепленных руках Романо, когда он молится за врага своего отца; оно было и, понимает Эмили, в словах Рафаэля, когда тот рассказывал про партизан, что прятались на холмах.
Дон Анджело продолжает уже громче, так что его слова долетают до задних рядов церкви.
– Я уважаю их, – говорит он, – не только за неоспоримую смелость, но и за их уверенность. Их не мучили сомнения и страхи, охватившие многих из нас в то время. У них была уверенность, поэтому они оставались честными до самого конца. И мы молимся, дорогие люди, мы молимся нашему Господу Иисусу Христу, который тоже жил на оккупированной земле, мы молимся Ему о том, чтобы никогда больше не наступили такие времена. Мы молимся о том, чтобы нам больше никогда не пришлось хоронить своих братьев, товарищей в таких обстоятельствах. Мы молимся о том, чтобы нас не подвергали таким испытаниям. Мы молимся о том, чтобы ангелы забрали их души в рай, где они будут сидеть по правую руку от Отца. И мы молимся о том, чтобы мы присоединились к ним, когда придет наше время, когда все раны исцелятся и наступит мир во всем мире. – Он говорит что-то еще, но так тихо, что Эмили поначалу не может разобрать. Потом, словно перематывая кассету, ее мозг улавливает слова и проигрывает их ей сначала на итальянском, потом на английском. – Мы молимся, – продолжает дон Анджело, – о том, чтобы это забыть.
Дон Анджело склоняет голову, и Эмили не уверена, закончил он или нет. Но потом он поднимает руки и говорит: “
Все прихожане, как одно целое, встают и скандируют вслед за ним: “
Они еще скандируют, еще поют, еще молятся. Воздух загустел от ладана, и у Эмили начинает болеть голова. «В загробной жизни есть только два запаха, – вспоминает она слова одного священника из Оксфорда, – сера и ладан». Она начинает думать, что сера даже предпочтительнее. Затем, по какому-то невидимому сигналу, все поднимаются и начинают продвигаться вперед для причастия. Для этого им нужно пройти прямо мимо двух гробов, что стоят в центральном проходе. Эмили смотрит, как шествуют Романо и Анна-Луиза. Когда они приближаются к итальянским флагам, Романо кладет одну руку на гроб Карло Белотти, и его губы бесшумно двигаются. Анна-Луиза равнодушно смотрит.
Эмили замечает, что Антонелла единственная, не считая ее самой, кто не идет причащаться. Неужели ее отлучили от церкви за то, что она незамужняя мать? Но такое ведь уже невозможно в наши дни? Эмили вспоминает, как впервые пошла в церковь с Майклом. Он перекрестился, когда они проходили мимо алтаря, и она подумала, каким далеким он выглядит в этот момент и каким итальянцем и, несмотря на это, все равно очаровательным. Подумать только, этот мужчина, ее парень, был частью этой скрытной, замкнутой религии. Он делил свои загадочные католические гены с Грэмом Грином, и Эвелин Во, и поэтом Гавейном. Она вспоминает, что была сильно впечатлена и почувствовала себя глубоко неполноценной. Ее собственные родители ходили в церковь только на свадьбы и похороны; у них никогда не было чего-то столь романтичного, как сомнения. Грех, таинство, сомнение, спасение – у нее такое чувство, что все это до сих пор ей недоступно.
Сомнения. Дон Анджело много говорил о сомнениях. Странно, наверное, для похоронной мессы. «Я уважал умерших за их уверенность», – сказал он. Уверенность в чем? В существовании загробной жизни? Но, как священник, дон Анджело наверняка ее разделяет. Уверенность, что сражаться с немцами было правильным решением? Но разве не все были в этом уверены? То есть все, кроме фашистов. Она провожает глазами Романо, который проходит мимо семьи Олимпии. Он останавливается и нежно обнимает ее. То же самое делает Анна-Луиза. Голова у Эмили начинает идти кругом.
