Генриор помедлил – Элли увидела, как он утомленно сцепил руки. Вопросительно глянул на Милену, та кивнула.
– Ладно, – отрывисто сказал он. – Садитесь в машину. Недалеко еще от города уехали. Вернемся. Довезем.
– Ой, спасибо, спасибо, добрый человек! Добрые вы люди, пусть небеса вам помогут, – запричитала женщина. Милена приоткрыла дверцу, шепнула Элли:
– Только помалкивай пока. Потом скажем.
Женщина – высокая, плотная, большая, неловко забралась в салон, отодвинулась от Элли, чтобы не помешать, не задеть влажным плащом. Обхватила голову руками. Потом достала из кармана платок, долго вытирала мокрые то ли от дождя, то ли от слез щеки.
Машина тряслась на поворотах, подскакивала на ухабах. Все тягостно молчали. Когда вдали показались золотые огни города, пассажирка, будто очнувшись, проговорила:
– Вот как мне повезло, что я вас встретила! А то шла бы да шла, до самого утра бы шагала. Да и город я не знаю совсем, точно бы там заблудилась. Но вы не думайте, я заплачу за дорогу, деньги-то есть.
– У нас тоже есть, не беспокойтесь, – хмуро отозвалась Милена.
– А про Дена-то моего уж вся деревня гудит, у нас слухи – как мухи… – вдруг печально сказала женщина. – Связался, говорят, с какой-то кралей: то ли княгиней, то ли герцогиней, кто их, богатеек, разберет. Да чушь это! Никогда мой сын к богатству не рвался. Работает он честно, зарабатывает прилично, никакой работы не боится. Ни грязной, ни чистой. Он ведь не только руками, но и мозгами трудится, любую бумагу напишет, любые цифры посчитает… Умный парень, хоть и не ученый! Он ведь всё делает, чтобы мы с сестрицей его ни в чем не нуждались, как сыр в масле катались. Для нас он в лепешку расшибется! Для нас, да еще для невесты своей.
Элли показалось, что огни мелькающих машин ослепили ее. Так больно стало глазам, так тяжело – сердцу, и руки заледенели, будто она опустила их в подтаявший снег.
– Для невесты? – ошеломленно пробормотала Элли. – А у него разве есть невеста?
Милена обернулась к ней, посмотрела выразительно, качнула головой, но ничего не сказала. А Генриор никак не отреагировал – как ехал, так и продолжил ехать.
Женщина пожала плечами – видно, подумала, что юная девушка, тихо кутавшаяся в плед, решила поддержать разговор. Охотно объяснила:
– Конечно, есть. Парню-то по весне двадцать три стукнуло, а с Долли они с малых лет вместе. Детишками были, когда их сосватали. Долли всегда была девочкой хорошей, умницей да скромницей, вот и решили мы с отцом – а чем не невеста? Только что-то со свадьбой затянули. Муж мой так и не дождался женитьбы, лет пять как помер. Я думала, что по осени, когда с урожаем богато, обвенчаются молодые. А оно вот как получилось… – женщина всхлипнула.
– А что же эта невеста с вами в город не пошла? – отозвалась, не оглядываясь, Милена. – Могла бы и навестить жениха-то.
– Да что вы, я сама сказала – не смей, не ходи! – всплеснула руками женщина. – Она ко мне прибежала, плакала, мол, так вот и так… А я ей сказала – дома сиди, сама всё выясню! Она послушная, а дело непростое. Ведь говорят, девчонка какая-то замешана, разобраться надо.
– Послушная, значит, невеста… – проговорила Милена. И больше ничего не сказала.
Дальше ехали молча, только женщина всё вздыхала и утирала глаза кончиком платка. А Элли знобило. Она глотнула кофе, плотнее завернулась в плед, но не согрелась. Бешено кружилась голова. Ее никогда не укачивало в автомобилях, но той ночью тошнота подкатывала к горлу, как липкий засаленный клубок, и пару раз она едва не дотронулась до плеча Генриора: «Остановитесь!» Но выдержала. Докатили до управы.
– Вот здесь арестанты, – глухо сказал Генриор, паркуя автомобиль возле железной двери. – Туда стучитесь.
– Вот спасибо! Спасибо! – забормотала женщина. Она сунулась было в торбу – видно, за кошельком, но Милена, оглянувшись, поспешно мотнула головой:
– Не надо нам ничего.
– Но ведь ее не пустят! – прошептала Элли сестре. – Там такой вредный стражник…
Генриор тяжело вздохнул, вышел из машины. Женщина тоже выбралась, зябко кутаясь в непросохший еще черный плащ. В неярком свете фонаря видно было, что она нестарая, крепкая, только морщина пролегла меж широкими бровями так глубоко, будто прорезали ее бритвой.
– Ладно, делать – так уж до конца! – махнул рукой Генриор и стукнул в железную дверь. Как ни странно, Рабс открыл сразу же, цербера при нем не было. Глянул на Генриора удивленно, сердито. Спросил раздраженно:
– Что, медом намазано? Забыли чего?
– Это мать его. Дайте увидеться, – Генриор кивнул на женщину в черном плаще.
– Да что же такое! Не положено!
– Матери закон позволяет. Так что немедленно впустите и проводите! – несвойственным ему тоном, нахрапистым каким-то, заявил Генриор. По всему было видно, что ему до чертиков надоела эта история, и он в глубине души бранит себя (а скорее всего, и графских девочек, и работу свою, и всю эту мутную жизнь) последними словами – зачем он во всё это ввязался?! Взгляд у Генриора был такой мрачный и решительный, что даже Рабс отшатнулся.
