— А что он сможет со своими драгунами против сильно укрепленной крепости? Вам самому-то не смешно? — едко спросил Янус.
— Нет, не смешно. Мне грустно… Я поспешил закончить разговор и вернулся в палатку.
…Ренне ушел выполнять странный приказ Петра, возможно, продиктованный отчаянием, и увел за собой шесть тысяч отличных воинов. А мы продолжаем двигаться вперед…Что за нелепость?… Подожду до утра.
Утром государь получил сведения, что большой отряд турок идет в нашу сторону по левому берегу Прута. Встретить их «как следует» был отряжен генерал Эберштедта. Около полудня в лагерь на взмыленной лошади влетел гонец:
— Генерала атаковали янычары с артиллерией! — запыхавшись, выпалил он.
Петр тут же выслал в помощь пехотную дивизию. Как оказалось, это и была его самая большая ошибка. Позднее выяснилось, что мосты, на которые наткнулся Янус, оказались ложными, и, конечно, никаких янычар, да и никаких пушек там не было и быть не могло. Сие, видно, привиделось доблестному военачальнику с испугу и, нарушив прямой приказ Государя, он повелел отступать. Поняв, что русская армия бежит от их муляжей, турецкая конница немедленно бросилась в атаку. Пришлось спешно построиться в каре и пятиться назад со скоростью слепой улитки, отражая лихие наскоки и теряя множество людей убитыми и ранеными.
Положение, которое после ухода Ренни стало шатким, теперь сделалось вовсе безнадежным. Мы остановились в очень неудобном месте — на берегу Прута. Сердце мое буквально кричало, что нужно двигаться вперед, уходить немедленно и как можно дальше, и голова вполне согласилась с сердцем — хуже позиции нельзя и выдумать! Прижатые к воде, мы совсем лишились возможности маневрировать и применить конницу, вернее, ее остатки. Люди и животные, изнуренные усталостью и голодом, не могли двигаться дальше. К тому же, разведка доносила, что все спокойно, движения противника в нашем направлении нет. В этой сложной ситуации мы приняли решение встать на отдых, а спустя три часа были неожиданно вырваны из глубокого сна ружейной канонадой и воплями атакующих.
Как оказалось, визирь переправил конницу вплавь еще двумя днями раньше, затем реку преодолела их пехота. Сколько врагов потонуло — неизвестно, но оставшиеся набросились на нас с остервенением псов, спущенных с цепи.
Под шум сражения турки спешно наводили мосты, по которым переправлялась их артиллерия. (Вот она где скрывалась, а не там, где почудилась Янусу!) Мы, связанные боем, к которому оказались совершенно не готовы, смотрели на происходящее и с ужасом ждали, когда их пушки окончательно добьют нашу армию. Вот вам и сарказм, что глядя на стрельбу турок, можно помереть со смеху! Я понимал — поправить ситуацию невозможно.
Сегодня страшная ночь… собравшись с последними силами, мы помешали навести переправу, и турки были вынуждены обстреливать нас с холма на той стороне реки. Их ядра летели густо, но ложились в воду, не нанося никакого урона, и вскоре стрельба прекратилась. Но толку-то? Весь день нам пришлось отражать атаки конницы, числом, должно быть, около пятидесяти тысяч, а может и более… мы же располагали всего пятью тысячами конных, да и у тех лошади ложились на землю, ослабев от голода. По вине генерала Януса мы лишились не только продовольствия, но и фуража. Трижды турецкая конница налетала на нас и трижды была откинута. Я не знаю примеров большей стойкости. Именно сейчас я окончательно перестал колебаться и размышлять о том, правильным ли был мой выбор — присягнуть русскому царю. Невозможно проявить больше мужества и твердости, чем в обреченной русской армии, прижатой к берегу Прута, лишенной всего, кроме чести.
Я счастлив, что сражаюсь плечом к плечу с такими воинами и почту за честь лежать с ними в одной братской могиле, хоть и на чужой земле. Хотя, если уж совсем откровенно, умереть сейчас я не готов. У меня, наконец, родился долгожданный первенец…
… Ночь стоит тихая. Все же, хоть и малыми силами, а потрепали мы турок изрядно и, видно, они тоже не хотят терять драгоценные часы отдыха перед завтрашним днем, который, должен решить нашу участь.
Впрочем, никаких иллюзий я не питаю. На военном совете, где я присутствовал в числе прочих военачальников, Петр объявил свое решение — атаковать турок ближе к утру.
Этот приказ — настоящее самоубийство. Конницы у нас не осталось — лошади пали от голода, и драгуны сражались в пешем строю. По той же самой причине пришлось бросить пушки — не на руках же их тащить? Боеприпасы тоже подошли к концу, а обоз, собранный союзниками и двигающийся к нам, перехватил противник. Нам противостоит больше двухсот тысяч турок и татар — свежих сытых и полных сил.
