– Видимо, потом их уничтожил. У нас однажды трубу прорвало, небольшой шкаф с документами залило. Пришлось утилизировать.
– А он так удачно это обыграл, – рассмеялся Илья Андреевич. – Всем рассказывает, что не помнит, откуда родом. И даже предлагает желающим провести расследование. Теперь мы ему расскажем, что кое-что всё-таки сохранилось.
– А можно я это сделаю? – вдруг подала голос Соня.
– Нужно, – поддержал психолог и представил девочку: – Соня Крашенина – родственница Фёдора.
– Вот так открытия, – сказала Алевтина Матвеевна и уставилась на Эдика. – А он ведь с Агафоновым учился вместе.
– С Агафоновым? – оторопел Эдик. – С дедом?
Учительница прищурилась.
– Ты похож на него. Только своенравней. Не ладишь, поди, с дедом-то?
Агафонов нахмурился.
– С чего взяли?
– По лицу видно. Упрямый ты. И дед твой упрямый, а ещё правильный до жути.
– Вот именно! Заколебал со своими нравоучениями! – взорвался наконец Эдик. – Я будто никто, будто у меня не может быть своего мнения. Взрослым бы только учить. Да и в классе есть некоторые, кто считает себя умней других. – Агафонов состроил презрительную мину. А затем побагровел и добавил: – Я так думал. Раньше. А сейчас вроде нет. А вот дед до сих пор считает, что самый умный. Но он добрый…
Эдик отвернулся. Он закусил губу, снова представив речку, выбегающее солнце и деда, наливающего горячий чай в кружки. Где-то на берегу стрекотали кузнечики, в реке плескались мальки, а руки грел металлический термос.
– А я понимаю Эдика, – неожиданно встряла в разговор Антонина Игоревна. – Я вот здесь опять себя почувствовала никчёмной. Во взрослой жизни я серьёзный человек – директор предприятия. А здесь забитый ребёнок. У нас тоже была своя Дубинина, она тоже травила тихонь. И ведь никто не замечал. Или не хотел замечать. Я здесь это так отчётливо вспомнила. И будто прошла весь путь: от комка внутри до полного расслабления. И химика простила, и девочку ту.
Антонина Игоревна улыбнулась и подмигнула сыну. Тот от неожиданности чуть гитару не выронил.
– Да сыграй уже, – усмехнулась она и, не дожидаясь реакции, ушла в заброшенный школьный сад.
Знобина нервно сглотнула. У неё сегодня мир наизнанку вывернулся. Теперь ничего непонятно: кто друг, кто враг? И есть ли эти враги? Вроде все такие классные…
– Армагеддон, – вдруг сказала она.
– Что? – переспросила Алевтина Матвеевна.
– Место битвы добра и зла, – вмешался психолог. – Эта школа, видимо, стала таким местом.
Бывшая учительница оглядела группу и удивлённо сказала:
– Как у вас всё серьёзно.
– Алевтина Матвеевна, – осмелел Митя Дутов, – так значит, смазанные замки, чистые ключи, стёртая пыль и прочее – это ваших рук дело?
– Моих, – рассмеялась она.
– Вот и мы разгадали все загадки. Значит, привидений тут нет.
– Что вы к этим загадкам пристали? Играют тут в сыщиков. Каждый умным себя считает. Учить пытается… – возмутился Агафонов.
– Эд, какая муха тебя укусила? Ты ли это? – Матвей наигранно скрестил руки на груди и с прищуром глянул на одноклассника, который вдруг завёл праведные беседы.
– Муха? Для нас взрослые – это прилипчивые мухи. Так? Ведь так? А на самом деле они пчёлы.
– Чё?
– А я поняла, – сказала Настя и сразу сконфузилась. – Они не прилипают, они заботятся. Как умеют.
Настя вспомнила, как от мамы пряталась в учебниках или телефоне, когда она пыталась завести разговор. Хотелось вставить наушники и включить музыку, лишь бы не слышать вопросы про оценки, про какое-то там будущее и плохие компании. А плохая компания была совсем рядом, и она недавно вызывала её за школу на разборки. Получается, мама была права?..
Мысль оборвалась: подъехал автобус, и водитель громко забибикал. Взрослые засуетились, дети встревожились, в спешке попрощались с Алевтиной Матвеевной, поблагодарили, как могли, и потерянные вошли в салон. Ехали молча, думая каждый о своём, украдкой оглядываясь, пытаясь встретиться с кем-то взглядом – заново подружиться. Периодически копались в сумках, перебирали находки, в глазах бегали идеи: каждому захотелось написать про «взрослых пчёл» и ещё раз покопаться в самих себе.
