– Нет. В четвёртом классе пришла молоденькая и мягкая, она через год уехала. Потом несколько лет не было уроков вообще. А в девятом классе прислали опытную, её хватило на несколько месяцев. Необычная была, без волос. Тогда мы не понимали, что это был признак серьёзной болезни и надо относиться уважительно, быть деликатными. Хихикали. Тогда ведь ради моды не брились.
– Ого! Алопеция? – удивилась Знобина.
– Не знаю, – пожала плечами Губач.
– И вам что, никто выговор не устроил?
– Нет. Учительница не жаловалась, просто уехала.
Ребята поёжились. Всё-таки нельзя обижать особенных… Тем более что зачастую эти особенности никак не влияют на общение с человеком, который может оказаться классным другом.
Понурые, все поднялись на второй этаж. Открыв кабинет, вдохнули затхлость. Но внутри был порядок.
Митька тут же плюхнулся за парту, оглядел её и присвистнул:
– Они что, прикручены?
– Намертво, – подтвердила Губач. – Здесь провода, нельзя двигать.
– Неудобно же!
– Конечно, поэтому нас редко и пускали. Мы грешили «морской качкой».
– Чем?!
– А вот смотри! – Глаза Татьяны Илларионовны бесновато полыхнули, и она затрясла стул под Митькой. – Морская качка, держись крепче!
– А-а! Я же упаду! – заверещал он и расхохотался. – Во вы даёте!
Губач подмигнула:
– Ага. Мы при морской качке друг друга учили писать.
Агафонов недоверчиво покосился на классную:
– Прям так и трясли? И вам ничего не было? Нас бы к директору сразу.
– Ну, как не было, – хмыкнула Губач, – ругали. Помню, мальчишке одному указкой по лбу треснули.
– И?! – Ребята уставились на классную.
– Указка сломалась, – пожала та плечами.
– Это же абьюз! – Софа вытаращила глаза и даже попятилась, как будто ей тоже сейчас кто-то треснет указкой.
– В общем-то да. Но, если честно, мы тогда иначе это воспринимали. Раз виноваты, значит, виноваты.
– Но указкой…
– Конечно, так нельзя. – Губач покопалась в сум ке и вытащила потрёпанную книгу. – Кто смелый, почитайте «Педагогическую поэму» Макаренко о несовершеннолетних правонарушителях. Как раз об этом. Очень интересная вещь на самом деле.
– А-а, стихи, – хмыкнул Агафонов.
– Нет, это проза. Реальная история о ваших ровесниках. Здесь нашла.
– Можно? – Эдик протянул руку. – Я хочу почитать.
Татьяна Илларионовна взглянула на психолога – победа!
Заминку прервал громкий шёпот:
– Первый-первый, я второй.
Все оглянулись. Это Тёмка напялил наушники и схватил микрофон. Он щёлкал кнопками и пытался включить технику.
– Не выйдет, – махнул рукой Дутов, – старьё.
Но тут раздался треск и Тёмкин голос разлетелся эхом:
– Раз-раз.
– Да ладно? Здесь электричество есть? А мы даже не проверили.
Илья Андреевич подлетел к выключателю, щёлкнул, и загорелся свет.
– Опаньки…
Ребята рванули за столы и похватали наушники. Кто-то обнаружил оборванные провода, кто-то увидел выдранные кнопки, но несколько коробок оборудования работало.
– Р-раз, – снова проговорил Артём, – база, приём.
В соседний микрофон гаркнул Митька:
– Говорил мне внутренний голос: не доверяй наружным голосам!
Класс расхохотался. А Тёма вдруг стал серьёзным:
– Мой внутренний голос вздыхает. Ему обидно, что не с кем поговорить, что нет настоящего друга. У нас каждый за себя. Каждый друг другу волк. – И Тёмка завыл, тоскливо так, с надрывом.
Никто не посмел пошутить. Ребята опустили глаза, а взрослые переглянулись. Неудобная тишина. Но тут Эдик схватил микрофон и заорал:
– Алё-алё, разведка на проводе. Провокатор обезврежен и даёт показания. Знобина, скажи что-нибудь. Не хочешь? Ты уже не провокатор? Что молчишь? Эй, ты чего? Эмка, не ной.
Эдик отложил микрофон, стянул наушники и подошёл к Эмиле. Её глаза блестели от слёз, но смотрели в упор.
– Извини, – прошептал Эдик. – Я не хотел. Привычка. Что молчишь? Я больше не буду, никогда. Не веришь?
Он сдавил обрывок провода и дёрнул.
– Может, и верю. Я вот точно не буду никогда желать зла, я не убийца.
– А причём здесь убийца? – не понял Агафонов.
– Неважно. Иногда только подумаешь, а с человеком уже плохое случается. Настя, Тая, – окликнула она, – простите меня. Мир?
– Мир, – обрадовалась Мышкина и протянула руку.
Тут же подлетела Софа и вцепилась в рукопожатие:
– И меня простите. Пожа-а-алуйста, – завыла она.
– Ну вы чё, девчонки? – Артём подлетел сзади и сгрёб их в охапку.
Ребята притихли. Кто-то просто молчал, уйдя в себя, кто-то шептал в микрофон непроговорённое, сокровенное, важное. Каждому хотелось быть услышанным, словно сейчас что-то открылось, словно к старой двери подобрали ключик, отворили, и внутри посветлело.
Тая щёлкнула выключатель и шепнула в микрофон…
– Приём.
Треск, тишина, опять треск, ответ:
– Приём, – послышался голос Матвея, переходящий в шёпот.
Он заговорил, он старался, чтобы его никто не слы шал, кроме Таи. Спасибо цветным проводам, которые всё ещё могли нести голос.
– Почему меня обижают? Унижают, обзывают? – шептала Настя.
– Почему меня никто не понимает? Почему шпыняют, издеваются? – бубнил Санька Баранов.
– Никому не могу доверять, – пробормотал Митька Дутов.
Вдруг у порога что-то хрустнуло, все резко обернулись – никого, только тень и звук удаляющихся шагов.
