– Да-а, это серьёзное увлечение, – закивал Агафонов с улыбкой. – Почитай лучше учебники. Вон в шкафах сколько. Смотри, это по физике, а это по истории, прикинь? Неинтересно?
Тут из учебника по физике выпал листок. Он спланировал в кучу грамот. На нём красовался нарисованный ручкой портрет. Девочка из прошлого
– Я сильный! Я смелый! Я никого не боюсь! – орал Артёмка и бегал по коридору, задирая и без того растянутую футболку.
– Волчек! – гаркнула Татьяна Илларионовна и выскочила из учительской. – Ты что творишь? А если рухнет что-то?
– Уже рухнуло! – радостно сообщил мальчишка.
– Что? – народ вылетел в коридор.
Рядом с Артёмкой мрачнела квадратная дыра в полу. Он свесил лысую голову и ухнул в темноту. Появилось ощущение, что король сырости выбрался наружу и оккупировал всю школу: смрад витал отвратительный.
– Что это за дыра? – спросила Настя.
Она подтянула широкие спортивные брюки и тоже заглянула в отверстие.
– Это люк в подвал. Там барахло какое-то, – эхом отозвался Волчек. – Но спуститься не получится – тесно. Как туда вообще сложили вещи? Пробраться сможет разве что первоклашка…
– А что лежит-то? – заинтересовался Агафонов. – Может, клад какой?
– Какой клад! Стулья, трубы… Больше ничего не вижу. А, нет, стойте!
Ребята напряжённо уставились на Тёмкину спину.
– Во чё нашёл! – торжествующе объявил он, выкинул сначала ботинок, а затем выудил гитару. – Каково, а? Крутецки! Сейчас забацаем что-нибудь весёленькое!
Артём встал, отряхнулся и задвинул крышку люка. – Я сам её откупорил, – смущённо пояснил мальчишка. – И не зря.
– А кто играть-то будет? – Агафонов протянул руку к гитаре. – Дай погляжу.
– Я могу, – Волчек пожал плечами и спокойно отдал инструмент. – «Кино», например.
– «Кукушку»? – оживились девчонки.
Артёмка, не привыкший к такому вниманию, сконфуженно кивнул.
– Эй, народ, гитара-то, рассохлась, но внутри что-то написано, – Эдик напряжённо вглядывался в резонаторное отверстие.
– Давай посвечу, – Тёмка включил фонарик на телефоне.
Внутри красовалась формула:
Чайка + Сокол = любовь.
Мальчишки скривились: эти любовные многоугольники уже достали, да ещё и птичьи. Лучше не ворошить – только ссориться.
Артём подхватил гитару и с досады пнул вытащенный ботинок, причём на вид совсем новенький. Откуда он вообще? Неужели кто-то недавно лазил в подполье? И почему не вытащили потеряшку?
Странно. Но отчего-то больше никто не обратил на это внимания…
Народ разочарованно поплёлся обратно в учительскую. И только Эмиля Знобина задержалась, рассматривая пол: грязно. Иначе забралась бы. Может, стоит всё-таки забраться? Отмоется потом… И всё-таки не решилась.
Эмиля вернулась к остальным. Вот спрятаться бы от них! Тогда заметили бы, распереживались. А то будто и не существует никакой Эмилии Знобиной…
Девочка поморщилась и присела на край пыльного стула. А что ещё делать? Все заняты бесполезными поисками. Зачем они? Ещё и психолог этот странный какой-то. Ради чего так расстарался?
– Тут листок с рисунком был. Куда он делся? – Илья Андреевич шарил глазами по полу.
– Да ну этот листок, – фыркнула Знобина и пересела к Матвею Сенину. – Матюш, почитай стихи, а?
– Отстань.
– Матюш, ну ты ведь пишешь.
Матвей покосился на девочку: вот прилипчивая. Сколько можно? Ясно ведь, что ему нравится другая.
– Да ну тебя! – обиделась Эмиля, перехватив его взгляд. – Тоже мне, Сенин-Есенин.
– А я и не Есенин, – отмахнулся Матвей, взбивая белокурый чуб.
– Нашла! – закричала Настя Мышкина. – Вот листок! Но кто его положил сюда? Мы же выходили все.
Настя продолжала обыскивать полку стеллажа. В руках у неё был тот самый портрет, нарисованный ручкой, но она вынула что-то ещё.
– Что ты там делаешь? Где был листок?
– Он лежал на полке, здесь пыль стёрта. И вот ещё что-то нашла, кажется, стихи.
– Прямо любовный детектив какой-то, – захохотал Агафонов. – Ну кому нужны эти ваши листочки? Что вы за ними лазаете? Подумаешь, стихи!
– Хочу напомнить, Эдик, тебе предстоит сделать доклад о своих родителях, которые здесь учились. Или о дедушке. Ты собрал материал? – Илья Андреевич впервые посмотрел на ученика назидательно.
Ему вообще всегда казалось, что дети – это маленькие друзья взрослых. В его кабинете они были такими «душками». Но сейчас психолог видел равнодушные лица, пустые глаза. Не у всех, конечно, Славина и Сенин вон как рьяно копаются в бумагах: джинсы в пыли, а их и не волнует. А Баранов Санька? Его и не видно среди шкафов. Но Эдик его разочаровал. Нельзя разочаровываться в детях, это неправильно, они же ещё только учатся ходить и видеть. Вот только «правильное» никак не умещалось внутри…
– Так что там? Покажи, – попросила Губач.
– Точно стихи. «Чайке» называются. Целая поэма про птицу, – Настя протянула бумажки.
– А на гитаре тоже про чайку написано, – задумчиво протянул Тёмка.
Листки пошли гулять по рукам: кто-то читал, кто-то скользил взглядом. Ладно бы девушке, а то чайке!
– Это не о птице, – вдруг задумчиво произнесла Татьяна Илларионовна. – Кто-то знает, какое имя переводится как «чайка»?
