– Восьмого мая, накануне Дня Победы, молодая учительница привела нас в спортзал. Здесь стояла кромешная тьма. Лишь приглядевшись, мы заметили на полу маты вдоль стен. Все расселись. Тихо зазвучала мелодия песни «Бьётся в тесной печурке огонь». Вдруг в середине зала зажглась керосинка. Мы вздрогнули. Огонёк заиграл на пунцовых щеках, а музыка продолжала звучать, становясь всё громче и громче. Ком подступал к горлу, многие заплакали. Но не так, как плачете вы от обиды. А от понимания и сопричастности. Мы вдруг увидели эту землянку, ощутили, что каждое плечо могло быть плечом солдата, который, возможно, сидел здесь последний раз. Завтра ему в бой. Завтра ему освобождать Родину. И он не знает, вернётся ли. Но его лицо безмятежно, он знал: так надо. Когда музыка стихла, учительница заговорила. Она читала шёпотом стихи, стихи о Сталинграде. Слёзы жгли лицо. Рыдали даже мальчишки. Этот вечер, посвящённый героям Великой Отечественной войны, я запомнила на всю жизнь. Может, это самое светлое и правильное, что было в стенах школы за время учёбы. Нет, конечно, было много замечательного. Но этот вечер… Мы за руки вышли из зала. В тот момент мы отчётливо понимали: ссоры – это такая глупость. Жизнь – вот, что важно. И кто-то за наши жизни отдал свои…
Татьяна Илларионовна расплакалась. Она сначала говорила без остановки, а теперь не могла остановить слёзы. Ребята, как и взрослые, стояли, словно пригвождённые к месту. Илья Андреевич, психолог, который затеял авантюру, собирал мысли и чувства. Их разбросало. Он не ожидал, что строгая Татьяна Илларионовна сможет сделать то, что не удавалось ему: донести ценность жизни, показать мелочность обид. Да и ей раньше не удавалось, а тут…
Не зря они приехали, не зря.
– Может, нам повторить? – прсипел психолог и откашлялся. Ему тоже было нелегко. – Повторить вечер?
– А можно? – Настя Мышкина смахнула слезу и прижалась к классной.
– Нужно, – еле слышно ответил Илья Андреевич. – Если, конечно, Татьяна Илларионовна не против.
– Не против. – Губач совладала с собой и теперь стояла с печальной и светлой улыбкой. – Кто за?
– Да все. Почему нет, – загалдели ребята.
И это было странно. Никто не отнекивался, не сопротивлялся. Даже Знобина молча кивнула.
– 22 июня, – сдавленно проговорила Губач, – все желающие могут прийти ко мне домой. Повторим.
– А почему 22-го? – спросила Эмиля.
Ребята переглянулись: «трешак»… А что ещё тут скажешь? Эдик, хоть и не был примерным учеником, огрызнулся:
– В «Янке» забей, если в школе ничё не слушаешь. Позорно не знать дату.
Ребята отвернулись – стало стыдно. Тёмка пнул парту, раздался треск.
– Ты опять? – устало пробормотала Антонина Игоревна. – Всё трухлявое, даже стены того и гляди рухнут.
– Антонина Игоревна, не рухнут. Школа…
– Знаю, – перебила женщина психолога, – школа закрыта недавно. Но вы же видите эти руины?
– Руины памяти, – пробормотала Татьяна Илларионовна. – Здесь нечего искать, пойдёмте дальше. Тут напротив – кабинет черчения. Наверху – кабинеты биологии, химии, русского, лингафонный, то есть информатики, и библиотека. Там, кстати, было много пробирок, таблиц, заспиртованных зверюшек и прочей разности.
– Зверюшек? – завопила Эмиля. – Фу, как это мерзко! Зелёных на вас нет.
Все промолчали. И с превеликим удовольствием покинули зал.
Понурые и задумчивые ребята высыпали в коридор. Что-то внутри сорвалось: пропала прежняя уверенность в себе. Такие ли они продвинутые и думающие, как кажется? И такие ли зануды эти взрослые?
А ещё почему-то пропала уверенность, что завтра будет новый день, новые кроссовки, кафешки и прогулки с кем-нибудь. Ведь раньше было неважно, с кем идти: есть компания и ладно. Идёт условный Рома – хорошо. А кто этот Рома? Что у него в голове? Да кто его знает?
Но сейчас всё было иначе. Тая оглядела одноклассников. А с кем она бы пошла, нет, не в разведку, просто погулять? И так, чтоб приятно было. С Настёнкой? Она такая маленькая снаружи, но, оказывается, большая внутри. С Матюшкой Сениным? Он безобидный и добрый. Но сможет ли он защитить?
Размышления прервала Антонина Игоревна:
– Мы идём дальше или домой?
Казалось, её одну до сих пор не зацепило. Или только казалось?
– Так, может, сюда? – Психолог указал пальцем на кабинет черчения. – Уж всё по порядку.
– Держите ключи, – Волчек протянула связку и почему-то отвернулась.
Илья Андреевич поднапрягся, и дверь распахнулась. Он замер.
– Что это? – вырвалось у психолога.
– А что там? – Дети вытянули головы, пытаясь заглянуть внутрь.
Кабинет пестрел красными лентами и сдутыми воздушными шарами, парочка которых ещё выглядела целыми, скалясь нарисованной улыбкой. В углу стоял транспарант с потёкшей надписью. Весь периметр занимал стол, обтянутый синей скатертью и уставленный одноразовой посудой.
– А пожрать есть чё? – пробасил Агафонов, явно пытаясь выглядеть остроумным.
– Если картонки устроят, то да, – протянул ему бумажную тарелку Сенин.
– Не, я на диете, посуда вредит моему пищеварению.
Обстановка, наконец, немного разрядилась, и группа заулыбалась.
