Дети зашумели: никто в такие дебри не забирался. Зачем?
– Ладно, останется вам загадкой. А стихи и портрет мне отдайте, я хозяину передам.
– Так мы сейчас в инете посмотрим, – нашёлся Митька. – Хм, не ловит.
– Здесь нет связи. Мобильный сигнал еле-еле…
– А вы знаете, чьи это бумажки? – спросила Софа.
– Знаю. – Классная нервно постукивала пальцами по столу. – Но вам не скажу.
– Согласен, – подхватил Илья, – чужие тайны не нужно раскрывать.
Дети насупились: то ищите, то не раскрывайте – пойми этих взрослых!
– Тогда я песенку всё-таки забацаю, настроение всем подниму, – оживился Волчек.
– Нет! – Мама схватила его за руку. – Не думаю, что идея хорошая.
– А говорят, музыка полезна для здоровья, – брякнув по расстроенным струнам, заявил Тёмка.
– Угу, – кивнула мама. – Когда ты перестаёшь играть, у меня голова перестаёт болеть.
– Ну ма-а.
Ребята хихикнули и продолжили перебирать учительское имущество. Кто-то пихал в рюкзак документы, а кто-то брезгливо перекладывал скарб с места на место. Но у всех мелькала одна и та же мысль: «Скорее бы выйти отсюда».
Затолкав свидетельства прошлого, кто за пазуху, кто в сумку или рюкзак, экскурсанты высыпали из учительской. Там больше нечего ловить. Загадки с ключами, альбомом, рисунком и стёртой пылью, конечно, остаются. Но разгадать их, сидя в кабинете, невозможно.
– Идём за мной, – махнул рукой Илья и повёл группу в тёмную часть этажа куда-то под лестницу.
Справа мрачнела запертая дверь, впереди – изувеченный пожарный выход, а вот слева – открытый проём. Туда и заглянули.
– Это что?
– Спортзал. Старый спортзал. Потом построили новый – отдельное здание. Но сначала занимались здесь, – ответила на чей-то вопрос Татьяна Илларионовна.
Ребята обошли помещение. Шесть огромных окон в человеческий рост. Зелёные стены. Цвет такой, будто ряску болотную размазали. Дети брезгливо осмотрели кабинет. Он не отличался площадью от первого. И как только в нём умудрялись физкультурой заниматься? Здесь тоже валялись парты и стулья. О спорте напоминал только крюк для каната, вкрученный в потолок.
– Кувыркаться я не умела. Постоянно на бок плюхалась, – вдруг призналась Татьяна Илларионовна. Её глаза помутнели. – Надо мной смеялись. Даже физрук. Он никогда не показывал, как надо. Просто говорил: «Кувыркаемся». И я кувыркалась… На бок.
– Татьяна Илларионовна, – Настя тронула её за рукав, не зная, что сказать такой строгой учительнице, которая вдруг превратилась в «плачущую» тётю.
– Спасибо, Настюш, – впервые ласково обратилась к девочке классная и потрепала по кудрявой головке. – У нас сложные были отношения с физруком, он терпеть не мог девчонок. Ты хоть убейся, хоть разорвись, он не поставит пять. Никому. Только мальчишкам.
– Почему?
– Сложно сказать. Видимо, травма какая-то детская сидела внутри, обидел кто-то его в детстве. Вот и подумайте, ребята, обижаете друг друга, а оно вырастает во взрослый бородатый комплекс.
– У вас был бородатый физрук?
– Бородатый и длинный. Но я ж не о том. Обиды могут остаться навсегда и потом испортить человеку всю жизнь.
Соня Крашенина почему-то покраснела, будто она уже выросла и несёт на себе мешок с оплеухами, а не клатч с косметикой. Или, может, она кого-то обидела?
Оконные рамы заскрипели, ветер попытался ворваться и добавить холодку, только пусть грязные, но всё ещё целые окна не дали ему такой возможности. Собственно, вернуться в прошлое ведь тоже невозможно… Тая приподняла керосинку, которая невесть откуда взялась в не таком уж и старом здании. Повертела в руках и философски изрекла:
– Обиды надо прощать. А то изъест ржавчиной, как эту лампу.
– Во ты философ, – оскалился Агафонов, – тебе не за партой сидеть, а в бочке с Диогеном.
– С кем? – переспросила Соня, отряхивая пыль с платьица.
– Эх, Крашенина, глупости в тебе больше, чем косметики. – Эдик гоготнул над собственной шуткой и продолжил: – Диоген – философ, который жил в бочке. Уж прикольные-то факты надо знать.
– Да мне хоть прикольные, хоть нет, без разницы. Скука, – фыркнула Соня и выскочила из кабинета.
– Зачем ты так? – Илья Андреевич покачал головой. – Зачем девочку обидел?
– А если она тупая как пробка, – мальчишка только плечами пожал.
Равнодушие угадывалось почти на каждом лице. Откуда это? Почему дети не интересуются друг другом? Только прикольными фактами. Да и то не всегда. Губач, словно прочитав мысли психолога, взяла керосинку и заговорила:
– Она когда-то сплотила нас. Эта старая лампа. Сделала больше, чем воспитательные беседы.
Дети обернулись:
– Это как?
