Во всех основных комнатах царила тишина.
Удивлённый, я направился к просторной комнате, где в своё время познакомился с его больной супругой. Рядом с лежащим в своей постели, страдающим гемиплегией, потерявшим способность речи Немезио не было никого, кроме Амаро, его верного духовного друга, который в своё время ухаживал и за больной «донной» Беатрисой.
Я мобилизовал понимание и сопротивление, чтобы не давать себя касаться, тем самым нанося ущерб вместо оказания помощи.
В растерянности я выслушал из уст санитара краткое изложение трагедии, в которой принимал участие этот человек, ранее бывший таким льстецом и таким богачом.
Уступив страсти, которая завладела всеми его чувствами, и возбуждаемый одержателями, которые покинули его, как только увидели его изуродованное и бесполезное тело, Торрес-отец решился уничтожить Марину, а затем покончить с собой. Но совершая своё преступление, он понял, что задел Ногейру, а не его дочь, что привело его к отчаянию, и это отчаяние так выросло в его рассудке, что больное тело больше не сопротивлялось: открылось кровотечение. Он, Амаро, предупреждённый друзьями, обнаружил его наполовину парализованным и утратившим дар речи, в своём автомобиле, остановившимся недалеко от места совершения преступления. Он, казалось, был на пороге развоплощения, но неожиданно появился Феликс и попросил поддержки всех духовных организаций помощи, находившихся поблизости, собрав воедино все факторы вмешательства в его пользу. Он помолился, прося Божественные Силы не позволить его выхода из физического плана, не использовав во благо его увечье в изуродованном физическом теле, без возможности на восстановление. Директор «Душ-Сестёр» воззвал к преимуществам, которыми будет для него боль, преимуществам, которые он квалифицировал как святые, и процесс развоплощения был сразу же остановлен. Кто он, Амаро, такой, чтобы критиковать решения брата Феликса? — утверждал друг доверительным тоном. Тем не менее, он спрашивал себя, так ли уж необходимо, чтобы такой активный и разумный человек, как Немезии, был привязан к своему так изуродованному телу… С момента вмешательства Феликса старый Торрес был таким, каким он предстал моим глазам: жалкий опустившийся человек, покинутый всеми в своей постели. Кредиторы открыли дом для всех, и бесчестные служащие разбежались, прихватив с собой обильный плод ограбления. Посуда, серебро, хрустальные приборы, фарфор, одежда, картины, небольшие фамильные ценности семьи Невесов и Торресов, и даже пианино, а также драгоценности «донны» Беатрисы оказались утерянными в пучине. Оставалась лишь Олимпия, бывшая спутница, которая приходила сюда два раза в день, чтобы оказать калеке небольшую помощь, хоть этот калека прекрасно всё осознавал, но не мог произнести ни единого слова из-за изменений в нервных центрах. И всё это произошло не далее, чем за одну неделю, заключил разочарованный собеседник.
Проявляя сочувствие, я дожидался здесь ночи.
Я увидел, как Жильберто и Марина пересекли вестибюль, за ними следовали Персилия, Морейра и Клаудио, охваченные болезненным оцепенением.
Представляя себе, что они одни, молодой служащий банка с супругой не смогли сдержать возгласов изумления и распростёрлись в слезах у постели больного, чьё одиночество казалось им чрезмерным из-за присутствия феерической люстры. Немезио узнал их. Он напрасно старался приподнять свою измученную голову. Он хотел заговорить, но не смог, несмотря на неимоверные усилия.
— Неужели это ты, папа? — скорбно выдохнул Жильберто.
С трясущейся головой мужчина смог лишь промычать:
— А-а-а-а-а!…
Мы не могли видеть его мысли, мы лишь с волнением отметили, что, пришедший в чувство, он умолял детей о снисхождении, о сочувствии…
Он смотрел на свою невестку сквозь вуаль слёз и сожалел, на неясном языке мозга: — «Марина!… Марина!… я несчастен … Прости, во имя любви Божьей!… Прости за оскорбительные письма, прости за моё преступление!… Я впал в безумие, когда бросил свою машину на тело твоего отца!… Скажи, скажи мне, умер ли он… Прости, прости!…». Но сморщенный рот лишь повторял:
— А-а-а-а!…
Для этих двух присутствовавших особ ужасная отцовская исповедь была лишь долгой серией междометий, лишённых смысла.
И тогда мы увидели, что Ногейра действительно приближается к благу, который он обязался чтить. Лишь в этот миг он узнал, что был автором покушения, принесшего ему смерть… Но далёкий от просьб от руководстве или совете, он инстинктивно вспомнил другую ночь, до той, которая стала концом его существования… Ночь в пансионе Крешины, где мрак покрыл его надругательство, совершённое им в отношении своей дочери, приблизив её к неумолимому концу… Он увидел коленопреклонённую Марину и, подчиняясь вдохновению души, упал на колени, прижимая её к себе. И поскольку он занимался внутренним миром молодой женщины, измученной нравственными страданиями, он заставил её взять правую руку Немезио, где она оставила поцелуй глубокого почтения, который дети должны своим родителям.