Слова «донны» Марсии, сказанные несколько мгновений назад, вызывали у неё мучения, которые испытывает обвиняемый при произнесении окончательного приговора. Несмотря на это, она плакала, не желая смириться. Боязнь потерять Жильберто вызывала у неё желание убить или исчезнуть. В её памяти всплывали трагедии, которые она читала в прессе, но братоубийство отвращало её сердце. Тем не менее, мысль о самоубийстве, возникшая в её душе, казалась ростком в поле, словно зерно, которое прячется в глубине её существа. Она нежно ласкала её, и недостойное внушение обрело свою форму. Негативные мысли овладели ею. Отказаться от Жильберто и оставить уже намеченные планы было тяжелее смерти — в отчаянии думала она. Но разве было бы справедливо проявить столько малодушия? Она отвергла странное предложение, и, всё ещё в слезах, пообещала себе набраться мужества. Она будет бороться за своё счастье. Она объяснится с парнем и вместе они изгонят нависшую угрозу. Но если Жильберто не согласится принять её аргументы, что ей делать со своей судьбой, если вместе с перенесённым ударом она получает взамен призрак странной склонности своего приёмного отца?
Почему жизнь бросает ей такой вызов? Должна ли была она уклоняться от чувств любимого ей молодого человека, в своём естественном посвящении, чтобы завоевать страсть зрелого мужчины, которого она привыкла уважать, как своего отца, и который склонял её к чему-то вроде союза, неприемлемого для неё? То, что она услышала несколько мгновений назад, привело её в ужас. Она ощутила тон триумфального веселья, когда он понял, с какой радостью он избавится от Жильберто на том поле, где обещал себе поймать её.
Клаудио, казалось, обращался к ней издалека, когда говорил со своей супругой. Его льстивые ссылки, которыми он награждал её перед «донной» Марсией, подтверждали его решение согнуть её, заставить отказаться. Находясь между отвращением и жалостью, она вспоминала те ласки, которые поняла лишь этой ночью.
Как ей выйти из всего этого?
Она уже представала лишь цветком, колеблемым ветром испытаний, цветком, который задавался вопросом: почему, почему? …
Анализируя факты, она впервые испугалась этого семейного приюта, в котором она видела себя привязанной в качестве сердечной дочери.
И вдруг она направила свои мысли к памяти о матери… Ах, никогда она не могла себе представить, что женское сердце может столкнуться с такими тяжкими дилеммами, как те, с которыми столкнулась она! Что должна была выстрадать её мать, если ей пришлось оставить её в момент появления на свет? Она, в конце концов, никогда не знала тех обстоятельств, которые окружали её рождение. Но теперь она пришла к заключению, что давшая ей жизнь, возможно, испила ту чашу с горьким привкусом, которую теперь пила она! Какие ночи нравственной тревоги она должна была провести в одиночестве, лаская её в своём животе! Сколько оскорблений выстрадала она, через какие лишения пришлось ей пройти? Она, не знавшая своего отца, размышляла о жертве своей матери, молодой и всеми покинутой, которая, возможно, напрасно ждала нежности и защиты, ночь за ночью. Когда «донна» Марсия рассказывала её о жизни её матери, она говорила о ней, как «игривой девушке». Была ли она именно такой? Конечно, она должна была разражаться смехом, чтобы не впадать в рыдания, больше всего желая заглушить крики души в шуме празднеств… Кто знает, не посвятила ли она себя запрещённому мужчине, пообещав своё сердце молодому человеку, который был ею украден у девушки или женщины?!
В слезах, которые текли у неё по лицу, она желала вновь стать ребёнком… Почему её мать не выжила, чтобы бороться теперь вместе с ней?! Они бы посвятили себя друг другу. Они могли бы обмениваться своими печалями…
Часто, в магазине, где она работала, она задумывалась об общении с мёртвыми, она знала об опытах, касавшихся продолжения жизни в потустороннем мире… Неужели всё это правда? Спрашивала она себя. Если бы освобождённая Араселия была где-то, она бы бесспорно сопровождала её страдания, она разделила бы с ней её несчастье…
Машинально она стала молить материнский Дух благословить её, укрепить, защитить… И хоть у неё не было определённых религиозных мыслей, она молча произносила молитву, имевшую ценность глубокого призыва…
Мы пытались её утешить, стараясь успокоить её дух, когда в комнату неожиданным манером проникли две развоплощённые дамы.
Они с чувством поприветствовали нас, открывая своё состояние родных сущностей, связанных с этим домашним приютом.
Одна из вновь прибывших, которая казалась нам наименее опытной, подошла к девушке, которая в этот момент молилась. Та с трудом контролировала себя, вздрагивая и утирая молчаливые слёзы. Она склонилась над постелью, как это сделала бы любая скорбящая и несчастная мать на Земле, боящаяся разбудить своё любимое чадо…