Про бабку свою я еще помню из рассказов матери, - как она на лошади встречала деда - он был портной - встречала на станции - и как отбивалась от бандитов, что напали на нее в лесу. Она стреляла. Пистолет этот пропал потом - когда она с ним наперевес пошла к шалманщице, у которой дед пропивал заработанные деньги, и постучала ей в окошко страшной железякой, и пригрозила владелице спиртных напитков расстрелять заведение.
А дед был слабый человек.
Я-то никого не застала.
Мать забеременела мной в тот год, когда он умер. Сестра и мать говорили, что он страшно пил, и ругался матом. Обшивал толстых баб - шил верхнее женское. Пальто.
В 36м деда посадили. За растрату. Глава артели - наверное, он просчитался. Не знаю. Есть версия, что его просто ограбили, когда был пьяным и вез сукно на артель. Но он сидел, а восемь детишек дохли с голоду. Тогда бабка Пелагея - по совету уж не знаю кого - сделала фотографию своих детишек - и выслала Калинину. Деда освободили.
Эта фотография до сих пор у меня в альбоме. Восемь человек - мал мала меньше - невозможно отличить толком кто мальчик, кто девочка - кроме старших. Моя мать была старшей. Она с длинными волосами и в матроске, почему-то. Еще две старшие сестры. Остальные - одинаково побриты - наголо - одинаково одеты - в пальто - штанов не было - и они надели пальто. В центре сидит бабка в клетчатой рубашке. На ручках у нее - маленький белокурый мальчик с глазами рафаэлевского Христа.
Я помню, когда начала рисовать, все время хотела написать русскую мадонну с этой фотографии. Но потом решила, что тут нечего писать - все сказано. Слишком хорошая фотография.
Вот такая история.
Но история семьи обычная. После того, как крестьянам дали землю - они построили огромный дом, по энциклопедии сельского хозяйства - со скотным двором, окружающим дом квадратом. Свиньи, лошади, куры. Кадушки яиц, корзины сметаны. Или наоборот. Огромная библиотека. Дед выписывал книги. Там был даже полное собрание сочинений Троцкого.
Мать моя, всегда была ...эээ... любительницей выпендриться, впрочем, я сама долго стирала в себе эту черту характера, она на уроке в школе процитировала что-то из перманентной революции господина Троцкого, и в дом пришли с обыском. А бабка Пелагея от ужаса и сунула в печку книги. И подожгла. Книг не нашли. Мать оставили в покое.
Потом, как и у многих, - не стало ни дома, ни скотины.
Дом этот, говорят, купил какой-то заводской то ли санаторий, то ли дом отдыха, и вывезли. А взамен него построили крохотную избушку, которая и сгорела от случайно попавшей в нее бомбы.
Была еще история, которую часто рассказывала мать. Когда дед сидел в тюрьме - они с матерью - бабкой - нашили детских пальтишек из перелицованных вещей, и мать моя пошла торговать на московский рынок. А в ту пору ограбили какой-то детский дом, и ее привели на Дзержинскую площадь. В этом здании ей не хотели верить, что ей всего 16 лет - все лицо было в голодной экземе. Но, поверив, ей дали денег и отпустили. Накупив хлеба, она пришла домой.
Голод - вообще была основная тема воспоминаний матери. Наверно, поэтому в мирной, не военной жизни она не делала упор на нашу кормежку. Один раз в день покормила и отлично. Да, собственно, я не помню, чтобы в детстве была голодной. Конечно, меня не встречала из школы добрая бабушка на кухне. Но сахар и овсянка с маслом были всегда - козинаки с молоком - что могло быть лучше!
Сама мать поступила в институт голодная. Вечно. Она не раз рассказывала, что приехала она на экзамены и поселилась в общежитии и питалась одним хлебом. А там были красивые девушки, хорошо одетые, - телесного цвета туфли - они гуляли по Москве и покупали пломбир. И угощали ее. Она же, доставала кусок хлеба - и ела хлеб с ледяной сладостью.
Это правда, вкусно. Я хоть и не люблю с детства заледеневшие сливки, но с хлебом могу слопать.
Вообще больше всего я вспоминаю свою мать на кухне. Вечерами. После работы. На старой квартире. Она сидела, спокойно курила, и читала литературку. Курила она только перед сном. И только на кухне.
Мы ходили с ней поздним вечером, выбрасывали помойное ведро. Помойка была довольно далеко. Она подбирала себе чинарики, как она говорила. Крестьянка по воспитанию, - она никогда не позволяла себе потратиться на пачку сигарет - она обматывала обкуренные сигареты - обрывком газетных полей и курила, вернее, докуривала - и читала свою литературку.
Мы вообще много чего выписывали. Литературную газету, "Науку и жизнь", "Химию и жизнь". Все это читалось. Возможно, частично, но читалось. Хотя бы фантастика, которая шла одно время в "Химии и жизнь".
Когда вспоминаю мать, - я прежде всего вижу женщину, пожилую - она родила меня в сорок лет - сидящую на кухне у раковины, - медленно покуривающую папироску за закрытой дверью и шуршащую газетой. На ее большом носе с плоской площадкой на кончике - очки - для близи.
Потом она стала другая. Я даже не могу понять, когда. Может, после того, как я родила дочку?
Когда я забеременела - она сказала - делай аборт. Я - нет. Она - как, где тут будет бегать ребенок?
