Семь безликих святых полностью

Его брат – пусть и не по крови, но такой же близкий по духу. Лучший друг, свидетелем смерти которого он стал, когда тот превратился из человека в чудовище, а после – в мясо. Чудовище, потому что война кардинально изменила его. А мясо, потому что… Ну что тут скажешь. Дамиан повидал достаточно смертей, чтобы судить о том, как выглядят люди в таком состоянии.

Микеле спас его. Помог Дамиану остаться в целости и сохранности, когда тот стремительно рассыпался на части. Поскольку Микеле был последователем Хитрости, его не призывали на войну – он сам решил отправиться на север, как когда-то поступил отец Дамиана. Он свято верил в свой долг гражданина Омбразии. Был неисправимо благородным и полным оптимизма – таким, каким Дамиану, похоже, никогда не удастся стать.

«Спустя какое-то время на передовой, – поведал им после их прибытия один из старших солдат по имени Ярек, – pistola начинает выглядеть весьма заманчиво, если его дуло смотрит в другую сторону».

Дамиан понял смысл его слов, но не поверил ему. Пока однажды не проснулся посреди ночи весь в поту, дрожа от кошмаров, которые с выходом наружу лишь продолжатся; его взгляд упал на лежащий рядом с ним pistola.

Однако он не мог пошевелиться – его ужасно трясло; не успел он предпринять попытку встать, как его стошнило через край кровати, отчего Микеле проснулся. Когда его друг наклонился к нему, Дамиан пробормотал всего три слова: «Ярек был прав».

Тогда Микеле влепил ему такую пощечину, что у него до самого утра звенело в ушах.

Смог бы он сделать это, не будь Микеле рядом? Дамиану хотелось верить, что у него достаточно сил, чтобы двигаться вперед. Но он сомневался – и это хуже всего. Страх, что однажды он испытает то же самое, был ужаснее любого кошмара. В тот миг им овладели такая безысходность и глубокая печаль, что, окажись он там снова, вряд ли сумеет справиться с подобным во второй раз.

– Ты слушаешь меня?

Голос Роз вырвал Дамиана из раздумий: опомнившись, он тяжело вздохнул.

– Я… Нет. То есть да.

Пока они шли по туннелям, ведущим из Святилища в Палаццо, Дамиан чуть ли не полностью погрузился в себя, позволив темноте окутать его воспоминаниями. Он размял дрожащие руки и мысленно произнес короткую молитву забытому святому. «Подай мне знак, – взмолился он, представляя себе статую Силы в капюшоне и со скрещенными руками. – Даруй хотя бы слабое утешение».

Но ничего не произошло.

Роз замедлила шаг и поравнялась с Дамианом, хмурый вид исказил ее резкие черты лица.

– Что с тобой?

С чего начать?

– Ничего. Можешь идти вперед.

– Вообще-то не могу, поскольку я понятия не имею, куда идти.

Она права. Дамиан опустил глаза и вновь глубоко вздохнул, потому что слишком долго смотреть на Роз было невыносимо. Сколько раз он представлял себе ее лицо в попытке пережить самые мрачные минуты? Сперва – практически постоянно. Когда он бодрствовал, не находилось и секунды, чтобы его разум не был занят ею, а порой она приходила к нему и во снах. Но шли годы, мысли о ней посещали его все реже, пока он вовсе не перестал вызывать в памяти ее лицо из-за страха, что оно может выглядеть иначе.

И оно действительно изменилось. Стало менее круглым и определенно сделалось жестче, лишь поразительно голубые глаза остались прежними. Как и неизменная озорная улыбка…

Образ юной Роз, как бы он ни пытался его отогнать, все еще был ярким в воспоминаниях Дамиана. Он нередко проигрывал в голове ту ночь, когда она впервые поцеловала его. Одурманенные вином мысли Дамиана упорно цеплялись только за нее. Он был влюблен в Роз с двенадцати лет – во всяком случае, был уверен в этом, насколько способен подросток в таком возрасте, – однако страх разрушить их дружбу всегда действовал на него отрезвляюще и не давал предпринимать какие-либо попытки. Если они навсегда останутся лучшими друзьями – не беда. Тогда он просто возьмет от Роз как можно больше.

Но в ту ночь она сама потащила его по переулку, тяжело дыша в перерывах между смехом. Она была невероятно красива в лунном свете: темные волосы струились вокруг нее, обрамленные густыми ресницами глаза были широко распахнуты и манили. Дамиан хотел признаться ей. А когда она, прислонившись к стене, притянула его к себе, не мог думать ни о чем другом. Любить Роз Ласертозу было глупо: она горела ярко, в то время как его цвета светили тускло. Спокойные серые и глубокие синие тона. Ее сияние окончательно погасит его.

«Роз», – только и успел вымолвить Дамиан, когда ее губы обрушились на него.

И он с головой бросился в это пламя.

– Вентури, ты выглядишь так, будто тебя вот-вот стошнит. Скажи мне сразу, если это так, потому что я не хочу, чтобы ты сделал это на меня.

Дамиан покачал головой, поправил воротник рубашки, который вдруг стал ему тесным. Роз глядела на него, нахмурив брови. И о чем он только думал? Зачем позволил себе вспомнить об этом?

Даже сейчас, четыре года спустя, он жалел, что не поцеловал ее первым.