Отстраниться! Она так и сказала тогда, на кухне, в их ветхой съемной квартире в Вашингтоне, округ Колумбия. Тот дом никогда не был похож на дом, он был лишь промежуточным чистилищем, пронизанным невезением. В Вашингтоне все рухнуло. Женевьева пропала. Пропал и любовник Лизетт, а потом, однажды ночью, он, ковыляя, вошел в свой бар, где она работала официанткой. Она вскрикнула, увидев его пухлую, квадратную фигуру, опирающуюся на костыли, и лицо в синяках.
Она неуверенно подошла к нему боком – видение в черном кружеве.
– Мои соболезнования твоему противнику, – промурлыкала она ему в волосатое ухо. Это была попытка воззвать к его (незаслуженному) тщеславию – но он никак не отреагировал. Просто смотрел сквозь нее. На самом деле это был не взгляд, это был отказ. Конец.
Тот поступок не должен был причинить такую боль. Ее и раньше бросали. Но ей виделось такое будущее! Лизетт познакомилась с парнем, работая официанткой в Вегасе. За бокалом «Кровавой Мэри» он пригласил ее пожить в Вашингтоне, обещая устроить в хорошее место и научить управлять его баром. Она надеялась, что он станет ее постоянным спутником. Она так устала начинать все сначала, каждый раз с новым мужчиной раз в пару лет, только для того, чтобы снова остаться брошенной. Когда плохое происходит снова и снова, значит, судьба подает знак. Бог говорит, что нужно измениться. Изменить отношение, прическу, адрес. Что-нибудь.
Поэтому она знала, почему Женевьева сбежала. И еще Лизетт знала, что, куда бы и как бы далеко ты ни ушел, от себя не убежишь. Но дочь выросла. Что она могла сделать? Она обняла ее, поцеловала и помогла собрать вещи, отправляя в общежитие. И решение «отстраниться» растянулось на годы. Пока однажды вечером Лизетт не взяла журнал
Лизетт не видела Одри, пока той не исполнилось два года. Это было жестоко. Она не могла привить дочери такие отвратительные манеры. Но в конце концов, возможно, Женевьева была права, разорвав отношения. Женевьева теперь была Евой, и они с Одри преуспевали.
«Все складывается так, как должно быть», – подумала она.
– Что случилось, детка? – Лизетт достала сигарету из пачки, спрятанной под диванной подушкой, и прикурила. На выдохе она выговорила: – Наверное, неприятности.
– Ты куришь?
Лизетт глубоко затянулась и выпустила дым прямо в трубку.
– Нет.
– Ты сказала, что бросишь. Я отправила тебе электронные сигареты. Ты их получила?
– Иисус Мария Иосиф! Какое тебе до меня дело? Не раздражай меня – урок в самом разгаре. – Она посмотрела наверх, где над ней раздавалось постукивание Маккензи: ра-тат-тат-та.
– Мне нужно спросить тебя кое о чем. Это важно.
– Ты не в себе, – сказала Лизетт. – Ты плакала?
– Что произошло в то утро, когда ты нашла меня в доме на Висконсин-авеню?
Медленно, словно под водой, Лизетт поднесла пальцы к уголку рта. Они никогда не говорили об этом. Женевьева всегда настаивала, что не хочет больше никогда вспоминать то утро. Давным-давно она поставила точку. Почему же сейчас она задает именно этот вопрос?
– Мне не хочется думать о том утре, – сказала она. – У меня трудный день, Джи. Много девочек, мало времени, и я измотана. Ты бы видела маленькую Маккензи там, наверху. – Она жестом показала на потолок, затянувшись сигаретой. – Совсем крошка, но стремится к звездам.
От топота Маккензи сотрясался потолок. Хрустальная люстра Лизетт, давний подарок за отлично оказанные услуги, раскачивалась. Это было опасно. Она может упасть прямо на нее.
«Ну что ж, – подумала Лизетт, и ее веки сомкнулись. – Все мы от чего-то умираем».
– Мне нужно, чтобы ты рассказала все подробности, мама.
– Ну почему ты до сих пор ни о чем не спрашивала? Когда ты вернулась из психушки…
– Из психушки? Это было психиатрическое отделение больницы Университета Говарда, а не «Пролетая над гнездом кукушки».
– Ну, неважно. Ты запретила мне обсуждать то утро. Взяла с меня честное слово.
– Я была ребенком!
– Да, упрямым, навязчивым ребенком с бешеным темпераментом. Я не хотела тебя расстраивать, поэтому и сделала то, о чем ты просила. Кроме того, – надменно добавила она, – есть вещи, о которых мы просто не говорим. Таковы наши отношения.
– У нас есть отношения?
– Боже, какая драма.
– Скажи мне, – потребовала Женевьева. – Пожалуйста.
– О, прекрасно. – Лизетт откинулась на шелковые подушки. Снисходительно зевнув, она по-кошачьи потянулась всем телом, и ее кимоно затрепетало вокруг идеальных ног. Она скрестила ноги в лодыжках и зажгла одиннадцатую сигарету за день.
– Вспомни. Как…
Лизетт услышала, как голос ее дочери слегка надломился.
– Как что, Женевьева?
– Как ты добралась до того дома? – спросила она дрожащим, нерешительным голосом. Лизетт не была уверена, но, судя по тому, как она задала вопрос, казалось, что дочь уже знает ответ. Откуда она знала, Лизетт и вообразить не могла. Но предчувствия редко ее обманывали.
