– Девочки всегда спрашивают, почему у меня так много мертвых растений. Я говорю им то же, что мне говорила мама Кло. Погибшие растения приносят удачу. Когда комнатное растение умирает, это означает, что оно впитало плохую энергию и джуджу[120]. Плохое джуджу предназначено для вас. Они – защита. – Высказав эту ценную мысль, она глубоко затянулась сигаретой. – У каждого свой недуг, Женевьева. Умственный, физический или духовный. Нужно просто помнить, что в тебе есть хорошего.
– Пожалуйста, не философствуй, мама. Тебе это не идет.
– Мне все идет, кроме рукавов-доломанов, – раздраженно ответила Лизетт. – Слушай. Я не знаю, что тебя разозлило и почему мы обсуждаем давние дела. Хочешь совет? Переживи свое детство. Я со своим справилась. Думаешь, у тебя все было плохо? Мне приходилось делать невероятное для судей конкурсов, только чтобы выиграть немного денег на продукты и поддельные джинсы «Джордаш» из магазина «Все за доллар».
Молчание Женевьевы было оглушительным.
– Они назывались «Гордаш», – грустно добавила Лизетт.
– Ты отдала им Шейна. – Женевьева говорила так, словно обращалась больше к себе, чем к Лизетт. – Он так боялся, что снова попадет в тюрьму. Я сказала ему, что сделаю все, чтобы он никогда туда не вернулся.
– О, Джи, – заворковала Лизетт, – этот мальчик охотился на тебя. Они все так делают! Они хотят красивую девушку, но потом завидуют твоей молодости и жизненной силе. Так они заманивают тебя на путь разрушения и ломают тебя.
– Завидуют молодости? Мы с Шейном были ровесниками!
– Ну, знаю, но я говорила о себе! – Лизетт разгладила на коленях кимоно.
После очередного продолжительного молчания Женевьева наконец заговорила:
– Ты ревновала.
– Я никогда в жизни никого не ревновала! Но вот что я тебе скажу. Женщины Мерсье прокляты. Мы прокляты. И если я не могу заставить мужчину остаться со мной, то ты тем более не сможешь. – Лизетт затянула поясок на своем кимоно. – Я не знаю, почему ты так решительно меня ненавидишь. Ты попала в лапы симпатичного маленького преступника, я тебя спасла, и я злодейка? Как это может быть?
– Ты действительно ждешь объяснений?
– Идите и судите меня, мисс. Я не боюсь ничего, кроме безжалостного взгляда Всевышнего. Ты можешь быть Дорогой Мамочкой[121] или Клэр Хакстэйбл[122] – неважно, какая ты мать; дочери всегда обвиняют матерей в любой неудаче. – Лизетт сделала последнюю затяжку и затушила сигарету в хрустальной пепельнице. Потом сказала себе под нос: – Через пятнадцать лет Одри отчитает своего психотерапевта.
– Ты ничего не усвоила из того, что с тобой произошло, не так ли? – устало спросила Женевьева.
– Оставь этот мрачный тон, Джи. У нас были очень веселые времена, когда ты была маленькой! Помнишь тех очаровательных певчих птичек?
– Они умерли от отравления свинцом.
– И это моя вина?
– Они умерли от отравления свинцом, потому что, когда они щебетали по ночам, ты бросала карандаши в их клетку.
– Ну, кто знал, что они станут клевать карандаши? Правда?
– До свидания, мама.
– Перестань злиться на меня! Знаешь, таким мальчикам, как Шейн, место за решеткой. – Лизетт хваталась за соломинку, пытаясь удержать Женевьеву у телефона. Женевьева всегда сбивала ее с толку. Когда ты беременна, то думаешь, что у тебя будет маленькая ты. Маленький человек с теми же мыслями, теми же чувствами. Но ее дочь вышла сама по себе. Самодостаточная, упрямая, слишком умная для всего мира и совершенно загадочная. Лизетт никогда не знала, как ее воспитывать, и, видит бог, Женевьева не давала никаких подсказок.
– Я спасла тебя от целой кучи неприятностей. Посмотри, кем ты стала! Ты… – Лизетт замолчала, потому что разговор прервался.
Ну что ж. То был не первый раз, когда ее дочь бросала трубку, и не последний. Она поднялась с дивана и поплелась наверх, к Маккензи, одной из десятков девочек, которых Лизетт вылепила идеальными, по своему образу и подобию. С каждой новой ученицей у Лизетт был шанс сделать все правильно. Сезон за сезоном, шоу за шоу, снова и снова.
Ева была слишком экономной, чтобы пользоваться услугами
Сиси согласилась присмотреть за Одри. Она была очень рада провести вечер со своей любимой ненастоящей племянницей, но при одном условии: Ева должна была поклясться, что завтра придет к ней на вечеринку.
– Знаешь, просто устроим праздник для своих, чтобы отпраздновать награждение.
С поспешным «Все, что хочешь, конечно, да, я приду». Ева молнией выскочила за дверь.
Ева едва осознавала, на что она соглашается. В ее мозгу была только одна мысль.
«Он нужен мне», – думала она, заказывая
