А коль скоро рыночек тут ничего не порешал, то осталось функциональное, а с ним и государственное управление отраслью. Конечно, министры в ней могли быть людьми самыми разными, и кого-то из них, слишком близко общавшегося с США, журналисты могли глумливо спрашивать: «Имярек, вы шпион?» Но в целом система стояла и требовала постоянных усилий, чтобы продолжать стоять. И альтернативы этим усилиям просто не было: станция либо управляется, либо взрывается.
А станция – всего лишь верхушка могучей пирамиды производства, науки, логистики, кадровой и социальной политики и всего бесконечного прочего…
А директор Института атомной энергии Анатолий Петрович Александров каждое утро выбирал в прихожей свои ботинки из стохастического стадца обуви многочисленного семейства обитателей дома на Пехотной, 30. Садился в машину, доезжал до ворот института – тут идти пять минут, но это не позволяется регламентом охраны. Отстранённо наблюдал, как солдатики закрывают одни ворота и открывают другие. Выходил из машины у ступеней главного корпуса, поднимался на второй этаж в свой кабинет… и немедленно оказывался атакованным ежеминутными телефонными звонками и ожидающими его посетителями.
Он и раньше хорошо понимал, отчего Борода так любил выбираться отсюда в какую-нибудь лабораторию, на полигон, в командировку; он его много раз и замещал, как и положено по должности, на этом чуть ли не диспетчерском посту. Но каждый раз снова и снова ощущал то несравненное чувство освобождения, когда уходил «на территорию» и в каком-нибудь отделе окунался в разбор успехов или проблем.
Второе бывало чаще.
Отдых от «диспетчерства» и бюрократии получался и тогда, когда ездил к конструкторам – в Подольск к Василию Стекольникову, где в ОКБ «Гидропресс» строили ВВЭРы, или к Николаю Доллежалю в Сокольники, где НИКИЭТ колдовал над РБМК. К последнему ездить надо было чаще, хоть и менее приятно – всё же при всех достоинствах «открытой» конструкции реактора смущало устройство стержней СУЗ, которое при их опускании в особых условиях могло вызвать не сокращение, а рост реактивности. Но Николай Антонович был, к сожалению, упрям, и «дожимать» его по завету Бороды бывало себе дороже.
А вот практически ежедневные поездки в министерство на Ордынку избавлением от рутины называть было сложно. С «будённовцем»-то взаимопонимание было вполне на уровне, но уж больно много разных интересов в Средмаше и вокруг него присутствовало. И не столько внутренних интересов – а такие люди, как первый замминистра Николай Семёнов или начальник Четвёртого главного управления Александр Зверев, простыми и гладкими отнюдь не были, – сколько внешних, привходящих. В которых с конца 1947 года тоже приходилось вращаться как участнику, а после смерти Курчатова и председателю НТС. Уж такая должность здесь у директора ИАЭ как главного научного центра отрасли.
Стиль руководства Александрова оставался прежним, несмотря на годы, что воришками юркали за плечами. Он всё так же следил за всеми деталями экспериментов и конструкторских разработок, внимательно изучал каждый чертёж и каждый узел. И, как вспоминали позднее его ученики-реакторщики, «не согласовывал ни одного чертежа, пока мы досконально не изучили конструкцию и могли ответить на любой его вопрос. Чертежи раскладывались на полу в его кабинете, он опускался на колени (мы, естественно, тоже), и начиналось: «А это что? А это зачем?» – и так, пока не объяснишь все детали». [128, с. 153–154]
Не подписывал никаких документов без тщательного изучения и если нужно – редактирования. Как-то ответил то ли нетерпеливому Виктору Сидоренко, то ли кому-то ещё, просившему побыстрее поставить подпись под неким требованием – мол, вашу подпись и так уважают-принимают:
Считал – и настраивал подчинённых, – что живое дело при желании пробьёт себе дорогу. Потому докладные записки и письма, что самотёком поступали в секретариат, могли вечно лежать среди большой кипы бумаг на столе. Но если «податель сего» не ограничивался эпистолярикой, а лично добивался приёма и разговора, то внимание учёного и директора ему оказывалось самое деловитое. Те же ранее поданные бумаги внимательно читались, аргументы проверялись, чертежи смотрелись, споры велись. И в конце всего решения принимались.
