В институт… На самом деле срываться туда в сию же минуту не имело смысла. Суббота, да и специалистам сообщить пока ровным счётом нечего. Даже тип аварии неясен. Первым делом придётся вызвать неизменного референта Нину Васильевну. Но пусть пока отоспится. Понадобится свежая голова, когда дел навалится. А что навалится – академик не сомневался.
Брезжила, правда, надежда на давно подмеченную закономерность: аварии на атомных станциях поначалу всегда кажутся страшнее, чем оказываются на деле. Прежде всего потому, что с чисто ядерными делами связаны редко. Чаще всего какие-то отказы и неполадки на типовом, так сказать, оборудовании. Если вообще можно назвать оборудование АЭС «типовым». Разное бывает: от пожара электрических кабелей, как в прошлом году в США, до утечек теплоносителя. Таковые происходят постоянно и по всему миру.
Однако большая часть всех аварий предопределена – или даже прямо вызвана – ошибками, ложными действиями, недосмотром персонала. Самое опасное – человеческий фактор. Реактор ведь – машина. И как всякая машина – безмозглый. Потому к нему человек и приставлен, чтобы этот недостаток компенсировать. И снабжён этот человек инструкциями и регламентами. Которые соблюдать нужно, чёрт возьми! Если же человек подводит реактор к запредельным режимам, да ещё и защиту отключает, – кто такому доктор?
Как тогда, например, в ноябре 1975 года, на Ленинградской АЭС.
Там ради вывода на ремонт разгрузили одну турбину. Почти рутинная операция. Но оператор – кстати, старший инженер управления турбиной – по ошибке отключил другую. Но и это ещё не было ЧП – сработала как положено аварийная защита. Только народ же у нас пытливый, в себе уверенный, самостоятельный. Вот и решили компенсировать временное появление отрицательной реактивности из-за ксенонового отравления реактора подъёмом его мощности. Что для этого нужно? Ну, очевидно же! Извлечь стержни системы управления и защиты.
Казалось, сама станция кричала: не делать этого! Аварийка ещё дважды останавливала реактор. Но народ у нас упрямый. Сильнее цепной реакции себя видит. Вот и доигрались – использовали почти весь оперативный запас реактивности.
Вот она, кстати, дисциплинка – даром что Ленинградская станция в Системе осталась…
Хорошо, нашёлся опытный человек – кстати, из той же средмашевской Системы, – который прервал эту вакханалию, начав опускать стержни СУЗ обратно. Но было уже поздно: оказались повреждены десятки технологических каналов, один из них разрушен. И полтора миллиона кюри утекли в воздух.
После того происшествия они с Николаем Доллежалем, один – как научный руководитель проекта РБМК, другой – как главный конструктор, провели ряд дополнительных доработок ради безопасности. Установили гидробаллоны системы аварийного охлаждения реактора, поставили обратные клапаны на раздаточно-групповых коллекторах, добавили аварийных электронасосов САОР, ещё кое-чего…
То есть теперь вообще трудно себе представить нечто подобное ленинградскому ЧП. Особенно на Чернобыльской станции. Где реакторы с допзащитой ставились изначально. Разогнать их, как на ЛАЭС, просто невозможно. А всё остальное не так страшно, справлялись раньше, справимся и теперь.
И всё же что там могло случиться?!
Надо собираться в институт. Несмотря на болезнь. Или… быть может, отправить туда Легасова? Всё же первый заместитель как раз на такие случаи и нужен – пусть принимает пока информацию, выясняет, что к чему. А если что-то серьёзное, оперативное откроется – в конце концов, отсюда, из дома на Пехотной, до института минуту ехать. Там минута на открыть-закрыть-открыть ворота. Ещё минута до корпуса. И минута до кабинета.
Однако по недолгом размышлении Анатолий Петрович поборол искушение. Легасов – мужик умный, но он – химик. В реакторах мало что понимает. Да и хитроват. Вон как умело должность секретаря парткома института в пост заместителя директора по научной работе конвертировал. Едва успев докторскую диссертацию защитить…
Эх, Савелий Фейнберг умер безвременно – вот был бы идеальный заместитель в такой ситуации!
Ладно, что о том думать. Сейчас главное – понять, что там происходит, в Чернобыле. Так что встаём, приводим себя в относительный порядок с помощью сестрички прикреплённой, завтракаем и отправляемся в институт. Только придется там поосторожнее. Лучше запереться, чтобы никого не заразить. По телефону пообщаемся с кем нужно, как в неприсутственные дни.
Валерий Алексеевич Легасов, первый заместитель директора Института атомной энергии имени И.В. Курчатова, в это прекрасное субботнее утро ещё не знал, что случилось в городе Припять. Он вообще не знал, что там что-то случилось.
Сейчас, солнечным утром 26 апреля, Валерия Алексеевича, собственно, и занимала проблема выбора – поехать ли на свою кафедру радиохимии и химической технологии на химфаке МГУ или же направиться на партхозактив в Минсредмаше, намеченный на десять утра.
