В принципе, была ещё одна мысль – на всё наплевать и пуститься с женой Маргаритой отдохнуть куда-нибудь. Потому что на кафедре никаких острых и неотложных дел, тем более в субботу, не предвиделось. Хотя, конечно, всегда было чем заняться. Не был он обязан и сидеть на партхозактиве на Ордынке. Сдал уже Валерий Алексеевич пост секретаря организации КПСС Курчатовского института. Но…
Сходить на партхозактив будет… предусмотрительно. Особенно теперь, когда от нового руководства ЦК так ясно и лично до него был доведён сигнал о заинтересованности в омоложении кадров. И в отрасли, и в ИАЭ, и в Академии наук.
Это будет так же предусмотрительно, как в своё время было поехать после института в Томск-7. Как бы по распределению. Сделав до этого дипломную работу под общим научным руководством академика Кикоина и заручившись его приглашением поступить в аспирантуру в отделении молекулярной физики «Курчатника». Всего полтора года на производстве, и вот он уже не подающий надежды аспирант – мало ли таких? – а уверенно перспективный молодой учёный, понюхавший реального дела. Его бы воля, он вообще в аспирантуру только с опытом работы на производстве допускал. Полезнее так и для производства, и для будущего учёного.
Да, теперь странно даже вспомнить, что первоначально он, собственно, вообще не особенно тянулся к атомно-энергетической тематике. И вообще до поступления в «Менделеевку», определившую направление его карьеры, подумывал об учёбе в Литературном институте. И даже сумел пробиться к Константину Симонову со своими стихами.
Классик советской поэзии его творчество не оценил, вот и рванул Валерий в другую область своих юношеских интересов – на физико-химический факультет МХТИ имени Д.И. Менделеева.
Учёба оказалась вовсе не трудной – если ею заниматься, конечно, не от сессии до сессии и гулять весело в промежутках. И ему было совсем нетрудно сочетать её с комсомольско-партийной активностью. Тем более что тогда, в 1961‐м, как, впрочем, и после, деятельность в комсомольской номенклатуре открывала дорогу в партию. А уж партия – при надлежащем с нею обращении – открывала дорогу везде.
Вот и его общественная активность привела в комитет комсомола института. Где он вскоре стал освобождённым секретарём. И Томск-7 после этого был неизбежной и необходимой ступенью в карьере. Время было такое. Хрущёвское время, когда энтузиазм был востребован.
Через три года после возращения Валерий Легасов уже защитил кандидатскую по весьма малоисследованной и перспективной тематике синтеза соединений благородных газов. Ещё через пять лет стал доктором наук – и сразу заместителем директора по научной работе. Самого Александрова заместителем. Самого АП! А через четыре года его, молодого учёного – сорок лет всего, – вознесло в высший научный ареопаг страны: он стал членом-корреспондентом Академии наук СССР. А в свои сорок пять избран и действительным членом АН СССР.
И пусть посмеют сказать, что незаслуженно. Мол, только благодаря общественно-партийной активности. Не каждый советский учёный способен оставить в истории науки своё имя. А он смог: эффект Бартлетта – Легасова выбит на мировых научных скрижалях. Да, пусть о нём, этом эффекте, мало кто знает даже в Советском Союзе. Но ведь повторил же Легасов успехи Нила Бартлетта в синтезе фторидов ксенона? Повторил! И разве не естественно было с этой позиции стать первым заместителем АП? Даже если партия помогла?
Александров ведь уже старенький. Перестройка нужна не только партии, где слишком засиделись замшелые булыжники брежневского призыва. Как бы не больше она необходима науке. Та уже стонет от засилья заслуженного, но всё же старичья.
Старение науки – вечная проблема. Самые выдающиеся учёные, совершив громадные открытия и создав для дальнейшего их развития свою школу, продолжали руководить ею до самой смерти. Что естественно и логично, но рано или поздно это начинает тормозить развитие их же школы, их же теории, их же открытий. Вырастали ученики, которые стремились открыть и открывали собственные направления и темы. А старые рамки, старые руководители не пускали! Сколько конфликтов и смертельных обид со скандальными расставаниями тут было…
До сих пор эту неприятную традицию удавалось преодолевать этаким «почкованием». Когда выдающиеся ученики или соратники учёного отрывались от него и образовывали свои школы и свои институты. Но пределы такого – экстенсивного – развития уже явно исчерпаны, и деньги у государства не бесконечные. Так что научная молодёжь – поколение сорокалетних, самое творческое и деятельное поколение, – бьётся сегодня головами о потолок.
