Анатолий Петрович распорядился созвать специалистов института для срочного совещания. Нужно сформировать штаб для обработки информации и выбора рекомендаций.
Пока всё начинало двигаться, пока собирались люди, Александров сидел, слепо глядя в окно. На душе было одновременно и пусто, и тяжело. И, что называется, гадостно. Словно на ржавой цепи повис внутри груз, ледяной и тяжёлый.
Из неизбежного в начале тумана неизвестности проступало страшное. Взрыв реактора – это не шутки.
Но что конкретно случилось в Чернобыле? Барабан-сепаратор? С него началось, предположим. После чего вода перестала поступать в активную зону. И реактор пошёл разгоняться? А стержни СУЗ на что? Опустить их – и глушить реактор!
Что-то на водяном контуре? Да то же самое – стержни вниз на максимум! Непонятно…
Правда, у этих энергетических реакторов есть особенность, которая отличает их от промышленного прототипа – АДЭ. Там стержни аварийной защиты полностью вводятся в активную зону за 5–6 секунд. Реактор же эффективно глушится еще раньше, когда те ещё наполовину оказываются в активной зоне, то есть к третьей секунде. В технических условиях на РБМК-1000 записали то же, но по факту осуществить ускоренный ввод стержней за 2–3 секунды оказалось невозможно. Контур-то охлаждения замкнут! И если на промышленном реакторе стержни просто падают практически в пустой канал под собственным весом, то в РБМК каналы СУЗ при поднятых стержнях заполняются водой полностью. И значит, надо преодолеть сопротивление воды – раз. Стержни вводить принудительно – два. А это – время. Установили, что для ввода стержней требуется не меньше 18 секунд.
Вода сама по себе – хороший поглотитель нейтронов. Однако пока вытеснители выводят воду, в работающем, горячем реакторе она превращена в пар. А это на единицу объёма поглотитель нейтронов куда худший. Значит, на какое-то время реактивность повышается. А чем больше реактивность, тем больше кипит воды, тем больше пара. Значит, что? Значит, мощность реактора опять растёт, опять больше пара и так далее. И теоретически реактор может нагреться до опасных пределов.
Теоретически – так. Однако проверено много раз, и в Регламенте записано: при снижении запаса реактивности до 15 стержней реактор должен быть заглушён. А с пятнадцатью стержнями никакого сверхнормативного разгона не произойдёт.
А главное – на то и люди, чтобы компенсировать воздействие положительного парового коэффициента на реактивность! На Игналинской станции тоже был отмечен разгон сверх расчётного, когда поглощающие стержни двигали. И ничего, заметили это неприятное свойство, но под контролем всё держали. Правильно работали.
Есть ли на РБМК другие потенциально опасные конструктивные особенности? Да, несомненно. Только недостатки эти – продолжение достоинств. Главное из которых – экономичность при большой мощности. Больше трёх тысяч мегаватт теплового выхода – не шутка. Сама аббревиатура РБМК расшифровывается как «Реактор большой мощности».
Безопасных реакторов не существует. Цепная реакция сама по себе – явление предельно опасное. Но для того и люди, для того обученные специалисты, операторы, чтобы управлять ею! Не управляя, и с лошадью не справишься – что уж говорить о ядерных реакциях…
К середине дня отзвонились все, кто мог. Из главка, из министерства. Сообщали к слову, что наверху нервничают, дёргают всю, считай, отрасль, требуют ответа, что произошло, и плана действий. А вот директору главного научного куратора атомной отрасли почему-то из Инстанции не звонят. Точнее, получается, звонят, но – через вторые руки.
Всё же напрасно он приветствовал те первые шаги нового генсека. Убеждал себя, что всё правильно: перестройка давно назрела – и в партии, и в стране. А уж в органах – и подавно.
Взять хоть историю с Сахаровым. Сначала вознесли молодого кандидата наук на предельную высоту за небольшие в общем-то заслуги. «Слойка» его впоследствии так и не пошла – РДС-6 испытали и поняли, что не годится. Но Сахаров уже вышел, фигурально говоря, на плакаты. Как же: молодой, русский, всего-то кандидат наук, а такой прорыв осуществил! А Берии, который всему знал цену, потому что везде имел глаза и уши, уже не было.
Зато Юре Романову не повезло. Тоже ученик Тамма, но в начале работы по водородной бомбе даже диссертацию ещё не защитил. Да и фамилия подкачала. Так и остался в «неизвестных ядерщиках», хотя и Сахарова поталантливее, и в создании «Царь-бомбы», что в 62‐м году испытали, одну из первых партий играл.
