За подробностями заинтересовавшийся ещё больше директор ЛФТИ послал в Киев уже двоих: физика-теоретика Якова Френкеля и через пару месяцев физика-экспериментатора Игоря Курчатова.
Анатолий Александров так вспоминал о первой встрече с Курчатовым:
«Мне он очень понравился: у него был широкий кругозор, довольно строгое мышление и в то же время, вероятно, из-за недостатка математической подготовки отвращение к расчетам, при которых теряется физическая картина явлений, его интересующих. Мы о многом с ним говорили и спорили.
Оказалось, что все соображают одинаково. Это нас очень вдохновило, потому что он был как-никак из Физико-технического института, который тогда гремел, и, конечно, было очень приятно, что мы не так уж провинциально выглядим в его глазах…
Это был наш ровесник, красивый парень, живой и умный. Он быстро понял смысл всех наших работ и заинтересовался нашей экспериментальной техникой. Здесь для него было много интересного – методические подходы на некоторых направлениях у нас были более строгие, чем в Ленинграде. Докладчик по любой теме выбирался случайным способом: назначалась тема, потом мы собирались на семинар и тянули жребий, кому докладывать. Это, понятно, подразумевало одинаково профессиональную квалификацию участников по всем направлениям исследований». [132, с. 28]
Курчатов, занимавшийся тогда физикой диэлектриков и читавший специальные курсы по этой теме на физико-математическом факультете Ленинградского индустриального института («он был совсем таким же мальчишкой, как и мы, а мы были все примерно одного года рождения, там на год или два между нами была разница»), выяснил и подтвердил: эти ребята в Киеве ведут свои исследования не просто на уровне не хуже, чем в ЛФТИ, а как бы и не выше.
Но главное – «в портфеле» у Курчатова было приглашение для всей группы киевлян на Всесоюзный съезд физиков в конце лета в Одессе. Так был назван Седьмой съезд Российской ассоциации физиков, который и прошёл 19–24 августа 1930 года. Там Иоффе намеревался послушать доклады киевских коллег об их работах. Прямо пока не говорилось, но из контекста понятно было: если научные сообщения ему понравятся, академик будет звать всю группу к себе в ЛФТИ.
От таких предложений, конечно, не отказываются. И хотя поездка должна была оплачиваться самими участниками съезда, для чего Александрову с его маленькой учительской зарплатой пришлось ударно потрудиться на различных электромонтажных работах, результат того стоил. Заслушав молодых киевских исследователей, Иоффе пригласил их в свой институт. И в августе 1930 года Александров оказался в Ленинграде. Это и стало для молодого учёного и учителя билетом в Большую науку.
Здесь стоит чуточку приостановиться и отметить, что какого-то центра, или, если угодно, штаба, науки у страны в те годы не было.
Сложилась такая ситуация сразу же после революции. Академическое сообщество хоть и на царя смотрело критически, однако и Октябрьскую революцию в целом приняло откровенно враждебно. Непременный секретарь Академии наук С.Ф. Ольденбург, подводя итоги 1917 года по академии, сформулировал это отношение так:
