И ещё одно было ценно в Рентгеновском институте: здесь тоже существовал научный кружок. Не из школьников, естественно, а из учёных. Но подход к делу тот же: участники собираются на семинары, разбирают научные работы как друг друга, так и учёных с мировыми именами, обмениваются мнениями и результатами, помогая, а то и подстёгивая друг друга в новых поисках.
Как результат, в 1929 году формально ещё школьный учитель А.П. Александров подготовил и опубликовал свою первую научную статью.
Это был чрезвычайный, переломный момент в жизни Анатолия Петровича. Ещё одна точка бифуркации, после которой его путь в науке определился уже окончательно.
Потому что на эту работу обратил внимание директор Ленинградского физико-технического института (ЛФТИ) академик Абрам Фёдорович Иоффе…
Что такое тогда ЛФТИ? Тогда ЛФТИ – это Абрам Иоффе.
А что такое Абрам Иоффе?
Это – эпоха в советской физике. Вернее, не совсем в физике. В гораздо большей степени это эпоха в… научном управлении. По крайней мере, в той степени, в какой можно управлять научными школами. Ибо Абрам Фёдорович Иоффе остался в истории не столько собственными революционными открытиями и достижениями, сколько тем, что оставили в науке его ученики.
Этот человек, которого часто – и справедливо – величают «отцом советской физики», уже к 37 годам проделал заметный путь в науке, когда в октябре 1917 года без колебаний принял тот вектор, который предложила советская власть.
Среднее образование он получил в реальном училище (опять реальное училище!). Высшее – в Санкт-Петербургском практическом технологическом институте и в Мюнхенском университете.
В Германии он некоторое время работал под руководством знаменитого В.К. Рентгена, но в конечном итоге отказался от предложенной профессорской должности и вернулся в Россию. Аналогичным образом отказался он позже и от кафедры Калифорнийского университета в Беркли.
Чем были вызваны отказы от столь почётных предложений? Похоже, они были просто не слишком интересны такому талантливому и въедливому экспериментатору, как Иоффе. Ему было интереснее самому плыть и бороться в той буре революции в физике начала ХХ века, поднятой Рентгеном, Планком, Эйнштейном, Резерфордом, Бором и другими.
Мятежен был научный ум Абрама Фёдоровича.
И он действительно вытащил из тех волн своё открытие, причём мирового уровня, определив в 1911 году заряд электрона и неделимость этого заряда.
Про будущую Октябрьскую революцию Иоффе тогда, разумеется, не знал, но, когда она случилась, он, успевший в молодости поучаствовать в студенческих беспорядках, сразу признал её, поняв и даже поддержав своим участием.
Конечно, учёный не полез с винтовкой на баррикады. Он сделал то максимально полезное, что было в его возможностях, – вместе с профессором Михаилом Немёновым добился в сентябре 1918 года у советского наркома просвещения А.В. Луначарского декрета о создании Государственного рентгенологического и радиологического института. «Первого большевистского», как называли его тогда. [155]
Сколько там было большевизма, сегодня уже никому не интересно, но вот по факту в этом институте, в его физико-техническом отделе, тут же начало формироваться ядро будущего ЛФТИ. И – что опять-таки важно – складывалось оно примерно на тех же принципах, о которых шла речь раньше. Те же доклады, обсуждения, разборы научных работ, планирование опытов, выдвижение гипотез, поиск ошибок. То есть взаимное обогащение, та же интеллектуальная буря, та же синергия разумов. И – фонтан идей. Только теперь это стали как-то финансировать: Луначарский выделил 50 тысяч рублей. И называться это стало семинарами.
Вот как характеризовал руководство научной работой со стороны Иоффе его будущий ученик Анатолий Александров:
