И это при том, что в те первые послереволюционные месяцы перед институтом остро стояли вопросы снабжения. Чем? Да всем – от элементарных дров и печек-буржуек для замёрзших кабинетов и лабораторий до продуктов питания для голодных учёных и лаборантов. А ещё ведь нужны электроэнергия (её давали на два-три часа в сутки, поздно вечером), оборудование, приборы…
Деньги Луначарского в этих вопросах были скорее символом признания, нежели решением проблем.
Остальное – то, что Иоффе во время войны был председателем Комиссии по военной технике, убеждал руководство страны в необходимости интенсификации ядерных исследований, инициировал широкие работы по физике полупроводников, что был автором множества научных работ и редактором многих научных журналов, – детали для интересующихся. Для истории же вечной важны имена тех, кто начинал свою научную деятельность или работал под его руководством.
Это:
– четыре нобелевских лауреата: П.Л. Капица, Н.Н. Семёнов, Л.Д. Ландау, И.Е. Тамм;
– создатели принципиальных научных и научно-технических направлений: И.В. Курчатов, А.П. Александров, Ю.Б. Харитон, А.И. Алиханов, Я.Б. Зельдович, И.К. Кикоин;
– крупнейшие учёные в своих сферах науки: Л.А. Арцимович, М.П. Бронштейн, Я.Г. Дорфман, Б.П. Константинов, Я.И. Френкель и многие-многие другие…
«Генерация новых полнокровных научных направлений, впоследствии приводивших к организации самостоятельных в научном отношении институтов, являлась особенностью Физико-технического института, обусловившей его выдающуюся роль в организации советской науки» – так охарактеризовал позднее роль ЛФТИ А.П. Александров.
Вот в этот институт, в это уникальное научное заведение, в эту школу и эту атмосферу смог попасть Анатолий Александров, заинтересовав своим исследованием легендарного Абрама Иоффе…
На что же обратил внимание Абрам Иоффе в работе неизвестного школьного учителя из Киева?
На две вещи. Первая: в ЛФТИ очень много занимались физикой диэлектриков. В том числе темами электрических пробоев созданной из них тонкостенной изоляции. А работа Александрова «Высоковольтная поляризация в церезине» как раз описывала итоги исследований смещений связанных зарядов в диэлектрике – в данном случае в смеси предельных углеводородов – под воздействием внешнего электрического поля.
Вторая: работа киевского учителя – сугубо экспериментальная. То есть построенная не на теоретических выкладках, а на осмыслении того, что показывают опыты. И в этом чувствовался личный стиль неизвестного, но явно добротного исследователя из Киева.
Теорией Александров не пренебрегал, конечно. Но всю жизнь относился к ней как к опоре в реальных исследованиях и экспериментах. Да он и не один был такой. Примерно так же вёл себя великий Резерфорд. Тот тоже шёл от эксперимента к обогащению теории, а не наоборот. Да и многие другие в науке. Если не вспомнить о вообще, в принципе, неграмотном, но великом изобретателе Томасе Эдисоне и его ещё более великом и неграмотном предтече Майкле Фарадее.
Где тут лежит грань между наукой и изобретательством, вопрос философский и, похоже, неразрешимый. Эдисона, кажется, учёным никто не признаёт. Но Фарадея признают точно. Однако и тот в теоретическом плане и близко не дотягивался до Ампера. Зато именно Фарадей открыл электромагнитную индукцию, которая без преувеличения служит одной из фундаментальных опор современных технологий. А питавший, словами ещё одного великого изобретателя, Николы Теслы, «неподдельное презрение к книжному образованию и математическим знаниям» Эдисон подтолкнул своими изобретениями сразу несколько направлений науки.
Собственно, ведь и Нобелевская премия изначально задумывалась как награда за практические достижения, за то, что, фигурально говоря, можно пощупать руками. Или по меньшей мере за такие теоретические труды, верность и значимость которых была подтверждена практическими открытиями. По этой причине в перечне её «номинаций» никогда не было математики. По этой же причине великого Менделеева трижды выдвигали на получение Нобелевки не за его бесконечно важную таблицу химических элементов, а за открытие инертных газов, сделанное на её основе.
Словом, Александров со своим предпочтением экспериментов теории был, как теперь говорят, вполне в мейнстриме тогдашней науки. Абрам же Фёдорович Иоффе уже тогда раскидывал по стране сеть поиска талантливых учёных для своей «фабрики умов», ЛФТИ.
Для начала он послал познакомиться с перспективной «научной молодёжью» одного из доверенных своих сотрудников – Николая Семёнова. И тот – тоже, к слову, отнюдь не старик, 1896 года рождения, но уже маститый учёный, профессор Ленинградского политехнического института – очень заинтересовался работами кружка исследователей в Киевском рентгеновском институте.
Вернувшись в Ленинград, Семёнов доложил о своих впечатлениях. Прежде всего об интересных методических новациях киевлян.
