И за Александровым идёт коллектив. Коллектив учёных, не защищённых от произвола властей ни званиями, ни заслугами, ни признанием коллег. И как знать, скольким коллегам спасло жизнь его мужественное выступление, заставившее партийно-энкавэдэшное начальство «свернуть дело».
Надо сказать, впрочем, что «органы» отнюдь не оставили без своего внимания и надзора ни Анатолия Александрова, ни его лабораторию, ни её сотрудников. Так, например, в конце 1930‐х годов они вышли на одного из таких людей – Бориса Гаева. С просьбою удовлетворить их естественное желание проследить, всё ли делается правильно, не обманывает ли кто из учёных единственное в мире рабоче-крестьянское государство, зазря получая от него зарплату. И вот, по рассказу самого Анатолия Александрова, переданного автору этих строк его сыном Петром Анатольевичем, выходец из Научно-исследовательского минно-торпедного института ВМФ Гаев ответил на просьбу записывать, кто что говорит, и сообщать о том вопросом… сколько ему будут за это платить.
Оцепеневшие от такой наглости «синие фуражки» только и смогли пролепетать, что это работа бесплатная и каждый патриот должен её делать. Но Гаев отрезал, что он человек чрезвычайно занятой и общественной работой ему заниматься чудовищно некогда. Или платите, или я пошёл. И пошёл. И больше его в «Большой дом» на Литейном, 4 уже не вызывали. Гаев же дорос до поста заместителя директора ЛФТИ в 1957–1970 годах, стал лауреатом двух Сталинских и Ленинской премии за работы в области промышленного разделения изотопов для термоядерного оружия.
И так бывало.
Ещё одна подобная попытка была предпринята в 1946 году в отношении Вадима Регеля, студента, затем аспиранта и, наконец, ценимого Анатолием Петровичем научного сотрудника лаборатории АП. Вызвали в «Большой дом», предложили сотрудничать, попросили никому ничего не говорить.
Регель, однако, всё выложил своему шефу. Тот, недолго подумав, предложил следующий образ действий. Точно предсказав, что наиболее близкому к нему в то время ученику предложат писать доносы на него, он тут же позвонил на завод «Красный выборжец» и договорился о совещании там назавтра для обсуждения проблемы изготовления термодиффузионной колонны.
Во время беседы с вызвавшим его чекистом Вадим Регель на вопрос, не говорил ли он кому-либо, что поедет в МГБ, наивно ответил, что вынужден был рассказать об этом своему начальнику. А иначе никак нельзя было – ведь они должны были вместе быть сегодня к 11 часам на совещании на заводе «Красный выборжец», и шеф решил, что они вместе поедут на его машине. А уж коли у Вадима есть дела в родном МГБ, то он-де, Анатолий Петрович Александров, подождёт его внизу у бюро пропусков в машине, чтобы не опоздать на завод.
Обескураженный таким приёмом буквально на скаку, чекист мог только, по словам В.Р. Регеля, «пристально, почти гипнотизируя», осмотреть так и не завербованного в сексоты учёного и довести его до выхода из своего мрачного учреждения. И проследить, как тот действительно садится в машину к АП. [389]
Больше Вадима Робертовича в стукачи вербовать не пытались. Хотя, надо полагать – или даже быть уверенными, – такая беззубость «органов», вероятнее всего, объясняется тем обстоятельством, что не все сотрудники А.П. Александрова с тою же стойкостью отнеслись к их «просьбам»…
Конечно, киевлянина Ленинградом не прошибёшь. Нет у Ленинграда ничего такого, чего не было бы у Киева. Ну, да, Эрмитаж, бывший Зимний дворец. Зато Софийский собор самого Ярослава Мудрого помнит. Невский проспект? Так Крещатик шире. История на каждом шагу? Так в Киеве – старейшая сохранившаяся улица в Европе, по которой ещё Владимир Красно Солнышко брата Ярополка гонял. Так и называется – Владимирская. А на Мало-Владимирской, что с нею рядом, родной дом стоит, 10‐й, если кому интересно.
Впрочем, дискуссий таких Анатолию вести почти не приходилось. Он же не москвич. Это на тех питерские неизменно наскакивают, пытаясь доказать превосходство своего города над «большой деревней». А киевлянину грех и спорить о таких вещах – и так ясно, что его город самый древний на Руси и её первая столица.
А вот стоя перед фронтоном ЛФТИ он испытал внутреннюю дрожь. И не из-за древности – какая уж тут, в Питере, древность. И не из-за архитектурных красот здания. Так себе зданьице – двухэтажная бывшая богадельня, убежище для престарелых неимущих потомственных дворян Санкт-Петербургской губернии.
Нет, в этом доме главным было то, что внутри. Ибо это нутро было как бы отдельным полем, пронизанным силовыми линиями знания, низко гудевшим от напряжения, словно даже светящимся этаким маревом.
