«Между прочим я ему указал, что сейчас обструкция в физиках (Иоффе, Вавилов – я не называл лиц). Они направляют усилия на изучение атомного ядра и его теории и здесь (например, Капица, Ландау) делается много важного – но жизнь требует направления рудно-химического. Я ему напирал, что наши физики остались в исторически важный момент при создании учения о радиоактивности в стороне от мирового движения, и теперь [история] повторяется». [245]
Правда, это – рассуждения из 1940 года, но тем более жёсткими были возражения коллег-академиков в 30‐х годах, когда об энергии атома представления были самые ничтожные.
Впрочем, считать академиков недалёкими ретроградами тоже не стоит: даже сам первооткрыватель атомного ядра Резерфорд на вопрос о практических перспективах своего открытия отвечал, что у того нет никаких перспектив!
Да и Вернадский буквально накануне войны, в мае 1941 года, продолжал активно противопоставлять «изучение атомного ядра и его теории» «направлению рудно-химическому», которого «жизнь требует».
Тем временем у самого «папы Иоффе» исследования атома шли своим путём. Здесь на новое и чрезвычайно многообещающее направление в физике первым обратил внимание Игорь Курчатов. Он, естественно, ещё не предполагал выйти на ядерное оружие или ядерную энергетику – никто ещё не предполагал, – но сумел в своём докладе Абраму Фёдоровичу представить достаточно интересные перспективы для будущих исследований. Причём именно в секторе изучения самой природы атома, а не химических его свойств.
Физтех подхватил эти идеи в своём «фирменном» стиле – семинары, доклады, обсуждения, переход к практике. Александров, не оставляя свои полупроводники, не пропускал и ни одного доклада на атомную тему. Просто это было крайне интересно.
На одном из таких семинаров он и вник серьёзно в атомную тематику. Произошло это, когда о своей работе по исследованию условий цепной реакции в уране докладывали Юлий Харитон и Яков Зельдович. Позднее Анатолий Петрович так и признавался, что его интерес к ней, интерес человека, работавшего в области молекулярной физики, всерьёз рождён был именно тем докладом.
Харитон – даром что из Института химической физики, ученик академика Семёнова – всегда присутствовал на физтеховских семинарах. Сидел несколько в стороне от всех. С закрытыми глазами, почему казалось, что он спал. Но при этом умудрялся при обсуждениях докладов так чётко и точно формулировать вопрос или реплику, что всегда оставалось только поражаться, как тот умеет ухватить самую суть описываемого и успевает вычислить основные следствия и проблемы, из этого вытекающие. Всегда казалось, что Харитон ещё перед докладом успел изучить его и теперь проговаривает строго обдуманные вещи.
Гений, что тут скажешь!
Зельдович внешне был полной противоположностью интравертному Харитону. Его называли Яшкой, и это вполне соответствовало живости его характера. С экспериментатором Харитоном теоретик Зельдович сошлись как две половинки разорванной купюры, совместно выясняя условия возможной цепной реакции. Ведь надо как можно более точно знать количество нейтронов, которые в эту самую цепную реакцию не вступят, оказавшись поглощёнными атомами вещества или улетев наружу. Получалась очень сложная комбинация исходных и промежуточных величин, притом что экспериментальных данных было, понятно, ничтожно мало. И в то же время эти расчёты были нужны в предельно достижимой точности, ибо нужно же было знать, какая масса урана должна стать критической.
И Харитону с Зельдовичем удалось не только провести эти расчёты и представить наиболее корректную картину развития цепной реакции, но и показать в своём докладе, что замедлить реакцию могут только два вещества – чистый графит и тяжёлая вода. Кроме того, были приведены доказательства, что для получения разветвляющейся реакции взрывного типа необходим не всякий уран. Его изотоп 238U, например, для этих целей не подходит. А подходит 235U, которого в природе практически нет. Надо бы ещё уточнить у Хлопина или Вернадского, но уже ясно, что для получения цепной реакции нужно ещё суметь разделить изотопы.
Вот тогда-то Александров и заинтересовался. Ну как же! Есть сложная экспериментальная задача. При вызывающей невозможности, однако, организовать такой эксперимент. Или, вернее, в принципе можно это сделать, но для этого нужно сперва построить установку, в которой надо жечь этот злосчастный уран, чтобы добраться до цепной реакции в нём. Ага! – и взорваться при этом. Или – не взорваться, продумав сперва, как этого избежать.
