Что-то похожее на ту задачу с размагничиванием кораблей: хорошо, что не знали теорию магнитных девиаций, а потому приступили к делу с самого надёжного направления, попросту сварганив модель корабля из листа железа. Но атомный котёл так же просто не сварганишь. Да и задач профильных никто с александровской группы не снимал. Так что Анатолий покамест зарылся в библиотеку, начав изучать все доступные статьи по возможным методам разделения урана. Ибо понятно было, что начинать следовало именно с них, с нужных изотопов.
Руководитель института тоже принимал во всём этом самое живое участие. Уже в декабре 1932 года Абрам Фёдорович организовал «особую группу по ядру». Возглавил её (вскоре ставшую отделом) Игорь Васильевич Курчатов, которого Иоффе освободил от прежних направлений работ и дал возможность заняться ядерной физикой.
Тот в свою очередь, словно показывая, что недаром ему в институте дали прозвище Генерал за энергию, организаторский талант и командную жилку, быстро устраивает лабораторию по ядерной тематике. Причём с филиалами. Далее организует что-то вроде того, что ныне называют сетевыми структурами, – общие исследовательские коллаборации с Харьковским физтехом и Радиевым институтом.
Работа продвигается, несмотря на некоторые трения. Уже к 1935 году Курчатов размещает 17 оригинальных авторских статей по теме расщепления атомного ядра. Ядерщики России очень быстро вышли на уровень передовых лабораторий мира. И кое в чём обгоняли их. Так, если искусственная радиоактивность была открыта одновременно с западными учёными, то ядерная изомерия и спонтанное деление ядра были впервые обнаружены в СССР.
Было проведено пять представительных научных конференций, на которые приезжали видные учёные с мировым именем. Использовалась научная популяризация, подключались авторитетные для советского руководства деятели.
Правда, корректности ради необходимо привести тот факт, на который указывают профессиональные историки, что из пяти всесоюзных совещаний по атомному ядру иностранные участники присутствовали только на первых двух, так как тематика их работы постепенно стала секретной.
В празднично-братской атмосфере в 1937 году в Радиевом институте запустили циклотрон.
И вот тут-то и начались проблемы. Уж слишком разные задачи возлагали две разные группы физиков на один этот прибор.
Руководителю Радиевого института, входившего в систему Академии наук, химику Виталию Григорьевичу Хлопину – и его команде, окормляемой Вернадским, – наиболее интересно было получение новых элементов и исследование их химической природы. Там эта школа видела как большие научные, так и экономические перспективы. Если радий дал так много – что могут дать трансрадиевые элементы? Тот же Вернадский от радиоактивности ожидал много интересного, изотопы полагал способными на чудеса.
А вот физикам Курчатову и Иоффе интереснее были глубинные свойства самого атома, его возможности в зависимости от его физической природы и тех изменений, что может привнести в неё человек. Они чувствовали, предвидели: управление ядерными процессами открывает дорогу к новой энергетике. И к новым элементам.
Беда – циклотрон маленький, а время – не резиновое. И Иоффе в своих обращениях к Академии наук и правительству циклотрон лишний, собственный требует, чтобы работать по своему плану!
А так ли он нужен, этот циклотрон, – или это вредная пролетарской науке узость и жадность проявляется? Вот ведь и оппоненты масштаба Вернадского считают: после того как физики доказали, что ядро урана делится, всё остальное в урановой проблеме – это технология. И внимание надо направлять не на «теорию ядра», а «на ту прямую задачу, которая стоит перед физико-химиком и геохимиком, – выделение изотопа 235 из урана».
Так что споры, жалобы и интриги были ожидаемы. А никто ещё достоверно не определил, где интриги бывают более безжалостны – в среде артистов, поэтов или – учёных. Только что аресты по «Пулковскому делу» шинами «воронков» по ночам отшелестели. За вредительство людей брали – в деле подготовки к наблюдениям не чего бы то ещё, а солнечного затмения 19 июня 1936 года! И свой же топил, астроном Вартан Тер-Оганезов.
Однако в конце 1938 года этот беспощадный в своей бессмысленности спор двух смежных дисциплин, не ведая о том, прекратили немецкие учёные Отто Ган и Фриц Штрассман. Они физически открыли цепную реакцию деления ядер урана. Именно цепную и именно урана.
