…Из стен торчали ржавые крюки, на которых…
— Ма-ммма-аа… — только и смог вымолвить Костя.
На четырех крюках, утопленных в земляные стены, свисали четыре женских тела. Иссохшие, превратившиеся в тощие мумии, они издавали то самое зловоние разложившихся трупов. Тучи гудящей мошкары облепляли останки, в которых с трудом угадывались женские очертания. Трупы были обнажены. Головы с пустыми черными глазницами неестественно вывернуты, позвоночники искривлены, словно перебитые молотками.
Костю вывернуло прямо под себя. Выкатившимися от ужаса глазами он бессмысленно уставился на копошащихся червей, клубками шевелящихся внутри вывернутых наружу органов. Зрелище было настолько омерзительным, что сам майор едва устоял на ногах. Четыре изувеченных, высохших тела просто свисали с крюков, в ногах которых стояли придвинутые бочки для стекания крови. В бочках вздымалась и взбухала однородная масса опарышей.
— Гржи-иии! — вырвало Костю вторично. Исторгнувший завтрак желудок, отказывался функционировать в привычном режиме. — Да… что же эт-то за гад-дость так-кая! — запинаясь, глотая рвоту, пролепетал он.
И это они еще не присмотрелись к лицам!
На вывернутых в стороны затылках отсутствовали… СКАЛЬПЫ!
Кровяные сгустки обнажали содранные ножом черепа. Ни волос, ни кожи — сплошное месиво красной застывшей массы, похожей на вытекшие мозги.
Костя стал заваливаться набок. Предательские ноги внезапно подкосились. Оседая на пол, он лихорадочно схватился за рукав начальника.
Майор стоял ошарашенный не меньше помощника. Луч фонаря ходил ходуном в руках. За всю долгую службу он не видел ничего подобного. Казалось, они спустились в самое настоящее чистилище АДА!
Облепленные гнусом изувеченные трупы взирали на них молящими пустыми глазницами, будто прося в агониях: «Вытащите нас отсюда! Умоляем! Помогите!» Все четыре трупа иссякали кровавые полосы, будто истязатель резал кожу на ремни.
— Эт-то каким же изу… изувером надо быть, чтобы так истя… истязаться над жертвами, — глотая слова, подавился Костя.
Майор уже приходил в себя, быстро окидывая взглядом подвал. Под ногами потоки засохшей крови. По углам — кадки с какой-то омерзительной массой, над которой кружили жирные трупные мухи. Гул жужжания был невыносимым. Животы жертв были вспороты, и в кадках, очевидно, находились их внутренние органы. По стенам висели орудия пыток: зажимы, клещи, мясницкие ножи, косы, серпы, молотильные цепи. За одной из кадок выглядывала ручка приводной «дружба-пилы».
— А она-то тут зачем? — глупо спросил Сарычев.
— Вот тебе и егерь! — едва выдавил из себя Павлов. — Скорее наружу! Если надышимся этим смрадом, сами свалимся с ног!
Хватая лейтенанта за шиворот, начальник поспешил вверх по ступеням.
И тут…
БА-АААМ!
Сверху грохнул выстрел. Осыпалась на головы штукатурка. Погас фонарик, разбитый отколовшимся от стены камнем. Выстрел срекошетил, оба милиционера пригнулись. Вверху по полу протопали чьи-то грузные шаги. Звук топота скрылся за дверью сарая. Убийца выскочил наружу.
— За ним! — коротко скомандовал Павлов, выхватывая из кобуры пистолет. Костя тотчас подобрался — сказались месяцы тренировок в учебном лагере офицерской академии. Личного оружия у него еще не было, но храбрости и сноровки было не занимать.
— Да это же просто маньяк, к чертям собачьим! — выругался он, спеша за начальником. Выбравшись из подвала, метнулся к стене с капканами. Схватил первое попавшееся — оказались вилы для сена. Павлов уже выглядывал из прохода двери. Снаружи постепенно сгущались сумерки.
ГРА-А-ААХХХ! — полыхнуло вторым выстрелом. Засевший на крыльце егерь, держал на мушке двери сарая.
— Назад! — рванул на себя рьяного помощника майор. Костя норовил выскочить во двор. — Он перестреляет нас как мух!
Часто дыша от азарта, молодой помощник укрылся за косяком двери. Где-то во дворе заливалась лаем собака. И было еще что-то…
Что-то такое, чего Костя поначалу не понял.
А когда понял, волосы на его макушке встали дыбом.
— Слышите, товарищ майор?
— Слышу.
— Чт-то… эт-то? — невольно запнулся он.
Оба с жутким чувством оторопи прислушивались к издаваемым звукам.
Это был какой-то утробный рык. Нет, не рык. Скорее, яростное рычание какого-то громадного зверя. Павлов, оборачивая голову к молодому помощнику, уже понял, какой зверь мог издавать такой плотоядный звук. Рычание голодного людоеда. Только один зверь в тайге был способен на такой рев. А он уже ревел, учуяв запах двух незнакомцев, проникших во двор.
— Мед-дведь? — отстучал зубной дробью Костя.
— Причем, громадный, — невесело заключил майор. — И если он дрессированный на человеческую плоть, нам несдобровать.
Костя медленно прижался спиной к косяку двери, сжимая побелевшими костяшками пальцев бесполезные теперь вилы. Если эта машина убийств, надрессированная егерем, бросится всей чудовищной массой на них, никакие вилы не помогут.
Меж тем из-за крыльца донесся насмешливый голос:
— Слыхали, милицейские ублюдки? Скоро выпущу своего парня, он разворотит вам кишки. Какого хрена вы тут вынюхиваете?
