– Все это начинает утомлять, Какофония.
– Я тут ни при чем, – заметила я, направляя на него револьвер. – Мог бы и дальше в сраной воде сидеть.
Ухмылка Какофонии не заставила его даже вздрогнуть. Он шагнул ко мне, а я отступила, взводя курок. Кальто раскинул руки в стороны, обнимая бушующую вокруг нас кровавую бойню.
– Узри разруху, что ты учинила, – проговорил он. – Само твое присутствие сеет гибель и хаос.
Может, это было обвинение. Может, это было восхищение. Мне хотелось сказать, что не ему меня поучать – человеку, который ломает все вокруг своими шагами. Но краем глаза я все время видела вспышки выстрелов, распростертые на улицах тела, груды дымящегося щебня.
И в моменты тишины между вдохами я слышала тонкий голосок, который твердил, что Кальто прав.
Я пыталась его заткнуть. Заглушить колотящимся сердцем, шумящей в ушах кровью. Кальто не прав. Люди ушли – я об этом позаботилась. И я спасу город. Я все исправлю.
Но вскоре я перестала слышать не только тот голосок, но и все остальное.
– Настал ваш судный час!
Все заглушил зычный рев. Скрежет шестерней. Грохот железных ног, крошащих камень.
– Узрите ответ на ваше безумие.
Кальто широко раскрыл глаза, глядя на что-то над моей головой. Я рискнула развернуться. И, когда увидела свой ужас, отраженный в гладком панцире Паладина, я поняла.
Я не просто в переплете.
Я в полной, глубокой заднице.
Несмотря на то, что обычно машины Революции стремятся меня прикончить, признаюсь, я ими даже восхищена.
Ноли, разумеется, ничего не смыслят в истинном искусстве, однако в гладких стволах штык-ружей и изрыгающем пламя рокоте двигателей есть своя красота. Нет, ну в самом деле, исключительный талант, способный заставить броню размером в два раза больше человека двигаться самостоятельно, заслуживает права считаться искусством, верно?
Честно, чтобы не восхищаться Паладином, надо быть полным невеждой.
– Десять тысяч лет!
Но, само собой, если он уже тарахтит своими орудиями, а ты все продолжаешь восхищаться, то ты не столько невежда, сколько кусок идиота.
И мертвеца.
Я же считаю себя личностью разумной.
И как только я увидела, что он поднял руку с вращающимися стволами самозарядной пушки, я поступила как положено всякому разумному человеку.
Развернулась и нырнула за самое большое укрытие, какое смогла найти, – гигантского мужика, который только что пытался меня убить.
Кальто как будто меня не заметил. Он хмуро свел брови, взирая на Паладина.
– Очередная игрушка Революции, – пробормотал он. – Но я по-прежнему не впечатлен их…
А потом пушка открыла огонь.
Она палила непрерывной пылающей строфой. Пули, взвизгивая, отскакивали от камней, задевали постройки, хаотично, повсюду, как хлебные крошки, которые пожилая дама бросает птицам. Я распростерлась за спиной Кальто, прижав голову к земле, и отчаянно надеялась, что меня не заденет шальной пулей. Или что Кальто не решит присесть на дорожку.
Когда крутящиеся стволы прекратили стрелять и замедлились, я рискнула приподнять голову. Кальто стоял все там же, не шелохнувшись. Я осторожно поднялась на ноги. Его глаза были широко распахнуты, рот разинут, грудь усыпана дырами от пуль и брызгами алого. Он оставался жив и глубоко дышал, однако на его лице застыло потрясение, которое он вообще-то давным-давно должен был отдать Госпоже.
Впервые за двадцать лет Кальто Скале пустили кровь.
Паладин на другом конце моста поднял массивную руку. Из клапанов на спине валил дым. Из-под забрала донесся звучный голос.
– Сдавайтесь или же столкнетесь с последствиями, – прогремел он.
– Последствиями? – крикнула я. – А все эти пули тогда что за херь?!
– Даю последний шанс.
Кто бы ни управлял этой уродиной, я знала о нем две вещи: он абсолютно не представляет, как убеждать людей сдаться в плен, и пуль у него херова туча. Кальто – исполинского, могучего, неукротимого – сковал шок. Меня Паладин прикончит, видимо, если просто чихнет. Последнесвет лежал в руинах, и к небу, сражаясь за его просторы, взлетали звуки войны и ужаса.
Сдаться – разумный выбор.
А я – разумный человек.
Именно так.
И если мое бегство привело Паладина в замешательство, продлилось оно недолго. Я рванула вдоль канала, но не успела преодолеть и десяти футов, как двигатели вновь взревели. Краем глаза я увидела блеск металла и пламя.
Я глянула вправо и рассмотрела его получше – все две тонны брони, летающие по улице на двух вихрях севериумного дыма, вырывающихся из двигателей на спине.
– Они и это могут?! – завопила я. – Никому такого не надо мочь! Ты вообще зачем это делаешь?!
Паладин ответил поднятием пушки. И стволы вновь завели визгливую песнь, расшвыривая пули куда попало. Впрочем, тут были и плюсы. Таким огромным оружием сложно прицелиться, даже стоя неподвижно. Что уж говорить про полеты на совершенно ненужных двигателях.
Из минусов – это была дохера огромная пушка.
Пули рикошетили, высекая искры, попадали по трупам, заставляя их содрогаться. Однако глубокая задница снова умудрилась стать еще глубже.
