До самого вечера Пес не отпускал жену из комнаты. Попутно Гектор разузнал, что произошло в городе, пока он отсутствовал. Так горячо любимый Анной ее бывший хозяин, самбийский епископ Зеефельдт, как, впрочем, и три остальных прусских епископа, поспешили, положив руки на Евангелие, присягнуть Ягайло на верность. Точно так же поступили многие города соседних комтурств.
Кёнигсберг исключением не стал. Сюда вошел небольшой литовский отряд, и бургомистр вынес им ключи от города. Крепость, конечно же, сдаваться не собиралась – гарнизон мог стоять не один месяц. Но еще в сентябре здесь появились ливонцы и выгнали польских прихвостней прочь. Градоначальники быстро забыли о недавнем предательстве и продолжили свою повседневную деятельность в ратуше как ни в чем не бывало.
Самих горожан политические дрязги не коснулись. По крайней мере ни Анне, ни Бальтазару присутствие чужих солдат никак не помешало. Наоборот, они за собственные деньги харчевались в «Вороне». Фрау посетовала, что муж не соизволил отправить ей ни единой весточки, а ведь она вся извелась в ожиданиях. Но, прислушиваясь к уговорам Прустовского, Анна понимала, как тяжело в военных условиях работать почте. Предпочтение всегда отдается наиболее важным донесениями и письмам. Поэтому добродушный хозяин таверны ни разу не усомнился, что Гектор вернется живее всех живых еще до нового года. Так оно и произошло.
Вечером после сытного ужина из дикой утки, умело разделанной Матиасом под неустанным наблюдением Анны, Пес отправился в замок разузнать, как обстоят дела. К несчастью, брат Гуго сильно простудился и не мог разговаривать из-за больного горла, но все равно несказанно обрадовался появлению любимого ученика. Фон Мортенхайм с улыбкой слабо пожал руку Гектору и шепотом попросил зайти попозже, когда ему станет легче.
Йоганна Пес застал во время ежедневной вечерней прогулки. Полубрат подтвердил рассказ Анны, добавив лишь, что в крепости разбушевалась какая-то неизвестная болезнь, которая укладывает братьев в госпиталь похуже любого врага. Поэтому Гектору здесь делать нечего. Сам Йоганн тоже неважно себя чувствовал: хриплое, свистящее дыхание полубрата не оставляло в том никаких сомнений.
Пока отважный прусс воевал, у Анны проявились незаурядные способности вести хозяйство. Благодаря тому что отец ее мужа всегда был в хороших отношениях с ратом[114] Лёбенихта, Бронте-старшего помнили даже после смерти. Словом, девушке удалось получить разрешение на пристройку к гостинице Бальтазара дополнительного помещения.
Красивый двухэтажный, с черепичной кровлей, как и большинство жилых строений Кёнигсберга, маленький фахверковый домик имел свой отдельный вход. Дверной и оконные проемы умелые мастера красиво отделали глазированным фасонным кирпичом. Над дверью красовался безупречно нарисованный на штукатурке семейный герб Бронте. В оба окна вставили свинцовые сетки, в ячейках которых мутнели кусочки стекол.
Закхайм считался слободой, если не сказать деревней, при большом пятнадцатитысячном городе, расположившемся на реке Прегеле. То есть ни ратных, ни судейских, ни каких-либо других печатей Закхайм не имел. Он подчинялся Лёбенихту, как ближайшему поселению, наделенному городскими правами.
К закладке европейских городов основатели подходили со всей должной имперской скрупулезностью: чертился общий план предполагаемого участка для застройки, который разбивали на определенное количество будущих кварталов. Когда все они заполнялись, город считался построенным. Поселения возводили в виде решеток с продольными и поперечными улицами. С двумя кёнигсбергскими городами – Кнайпхофом и Альтштадтом – так и поступили. Лёбенихт, расположенный на холмистой местности, заселяли как придется.
Тем не менее каждому населенному пункту отводилась строго определенная площадь, и выйти за ее пределы было невозможно, поскольку окружала стена. Но поселенцы все прибывали и прибывали. Решение назрело само собой. Людей стали селить за городскими стенами, где они объединялись в группы и закладывали деревеньки, выгодные горожанам, – там пасли скот и устраивали ярмарки. Но даже в слободах никто не мог строить, что ему заблагорассудится. Все зависело от разрешений, выдаваемых ближайшими ратушами.
Свое собственное жилье стало весьма приятным сюрпризом для Гектора: теперь не пришлось бы ютиться в крохотной чердачной комнатенке. Анна навела в новом гнездышке трогательный уют, которому позавидовала бы даже покойная матушка Бронте. Удивительно, как славно деревенская девчонка сумела подобрать превосходный комплект из отделанных редкой и дорогой финифтью любимых мужем оловянных кружек с откидными крышками. Она расставила их рядом с некоторыми вещицами, оставшимися на память от обеих семей.
