Мальчик сидел на мягком диване, практически утопая в ворохе мягких подушек, бесцельно блуждая взглядом по пустой холодной безжизненной квартире. И размышлял. Размышлял долго... Он обдумывал то, что не пришло бы в голову любому нормальному ребенку. Дети его возраста просто не интересовались столь глобальными вопросами, предпочитая проводить время за разноплановыми играми.
Именно. Они дышат. Играют. Живут. Но он был способен лишь наблюдать за ними. Как отверженный, он часто слонялся по детским площадкам, исподтишка наблюдал за сверстниками, но подойти каждый раз не хватало духу. А так хотелось все изменить. Забыться, отбросить лишние мысли и просто порисовать на асфальте, сыграть в прятки или даже в догонялки, заливаясь смехом и не заморачиваясь на окружающем мире. Он так хотел улыбаться.
Разве это так сложно?
А разве так легко?
Всего лишь подойти к одноклассникам и попроситься сыграть с ними в какую-нибудь игру.
Всего лишь...
Так много.
Так трудно.
Невыносимо!
Мальчик сидел на мягком диване, задыхаясь от слез жалости к себе, тихо скуля, завидуя, презирая окружающих. И размышлял. А в руках у него вертелся плоский диск, заменяющий пульт. И пусть телевизор можно было включить всего лишь голосовой командой. Все это не важно. Не ощутимо. А он хотел чувствовать хотя бы холодную гладь пульта. Он просто щелкал каналы, останавливаясь на каждом не более чем на пару секунд. Мелькала реклама, сериалы, телешоу, мультики. Но все это было безумно скучным.
“Вам твердят, что нужно измениться? Но вы все еще пытаетесь подстроить окружающий вас мир под себя? О не...”
Очередная вырванная из контекста фраза оборвалась переключением на новый канал. Мальчик застыл. Задумался над услышанными словами и переключил обратно. В левом верхнем углу кружился шарик с большой буквой «П» – эмблема, по которой мальчик понял, что никогда этот канал не смотрел и даже не подозревал о его существовании. Но это было и не важно. Он просто слушал немолодого седовласого мужчину с повязкой на левом глазу, что сидел в мягком кресле, посасывал старую трубку и почему-то казался знакомым, уютным, словно был ему, чуть ли не дедом. И в глазах старика плескалась мудрость, которой хотел бы когда-нибудь обладать и мальчик.
— Тот, кто говорит о мире, который якобы можно изменить под себя, глупец, — вещал дедок. — Или же неисправимый мечтатель. Кем мы являемся на этой огромной планете? Лишь песчинками. Муравьями, которых при желании можно сжечь с помощью лупы и солнечного луча. Мы слабы, мы ничего из себя не представляем на фоне вселенной. Вселенной, которой мы не нужны. По натуре мы все одиночки, но так хотим тепла, так жаждем любви, так требуем понимания. Вот вы хотите, чтобы вас понимали? Нет. Не старайтесь заставить вас понять окружающих людей. Это бесполезно! Бесполезно, слышите?! Вы. Сами. Станьте понятными. А если хотите быть довольными миром, будьте довольны тем, что вас окружает. Посмотрите на все по-другому, с другой точки зрения! Разуйте глаза, я вам говорю! Не подстраивайте мир под себя. В этом нет смысла! Подстраивайтесь под него так, чтобы вам было хорошо и уютно. Вот сейчас... Прямо сейчас встаньте с диванов и кресел!
И мальчик поднялся с дивана, заворожено следя за оратором:
— Встаньте, подойдите к зеркалу и улыбнитесь! Не наигранно, не просто для галочки, а искренне! Счастливо! Если вы сможете это сделать, ваша жизнь изменится навсегда! И вы изменитесь вслед за ней!
Мальчик сорвался с места, подбежал к большому зеркалу, что висело в коридоре, и попробовал улыбнуться так, как ему посоветовали. Улыбка получилась жалкой и совсем не убедительной. Но мальчишка не собирался останавливаться на достигнутом. Он четко для себя уяснил, уяснил как никто другой, что эти слова принадлежат не просто безумному старику. Оратор знает больше, чем кто бы то ни был! Возможно, он постиг саму суть счастья и теперь старается поделиться ею с окружающими! Возможно мальчик был единственным, кто смотрел этот канал, кто слушал этого старика, кто осознавал, насколько ценные советы тот дает.
Всего лишь улыбнуться.
Задумывались ли вы, насколько это трудно?
Мальчик улыбался и улыбался, стараясь сделать это искренне, ярко, неповторимо, весело, но получалось с каждым разом все хуже. Может от того, что мальчик уже и не помнил, когда смеялся от души? Когда же это было? Так давно. Почти половину его жизни назад. А что же от этого смеха осталось? Грубая фальшивка, маска. Это было не его лицо, не его глаза, не его губы… Не его душа. И смотрело на мальчика из зазеркалья не его отражение, нет. Там был некто несчастный, забитый, униженный, уничтоженный и растоптанный…
«Разве я такой? Не может этого быть! Я не хочу! Я не буду! Я изменюсь!»
Программа закончилась, а он все стоял у зеркала, все смотрел на фальшивое отражение. И на глазах его наворачивались детские слезы.
«Не получается», — шептали чужие губы. — «Не получается», — отдавалось в пульсе. — «Не получается», — в отчаяние кричала душа.
