Он был талантлив во всем. За что бы мальчик ни брался, практически все получалось сразу и без особого труда с его стороны. Так почему же он не мог сделать столь простой вещи. Всего лишь улыбнуться себе и увидеть в своем отражении ключ к счастью?
Пальцы сами собой сжались в кулаки. Вечно обгрызенные ногти вонзились в ладони, оставляя на них глубокие борозды.
Он злился, тихо плакал, неотрывно смотря на несчастное отражение, которое словно доказывало, что он никогда не будет счастлив.
«Никогда?»
«Не может быть!»
«Этому не бывать!»
«Проблема не во мне… Во всем виновато зеркало!»
Мальчик побежал на кухню, схватил табуретку и вернулся в коридор. На миг он замешкался, подумав, было, о последствиях, но вновь встретившись с тоскливым взглядом отражения, не выдержал, размахнулся и со всего размаха ударил табуреткой по зеркальной глади. Послышался звон разбивающегося стекла, и осколки зеркала посыпались на пол. Но к ужасу мальчика, ситуации это не исправило, ибо теперь на него смотрело не одно отражение, а десятки. И эта тоска. Это одиночество! Эта неизбежность, что таилась во взгляде отражений. Все это удесятерилось вместе с осколками.
«Нет! Не хочу!»
«Не смотрите на меня!»
Он упал перед осколками на колени и, не замечая боли, начал бить по отражениям голыми детскими кулачками.
«Не смотрите!»
«Никогда больше не смотрите на меня, не улыбаясь!»
Когда через час вернулась домой мать мальчика, ее ждал неприятный сюрприз. Лишь зайдя в квартиру, она ахнула и безвольно сползла по дверному косяку на пол, в ужасе смотря на развернувшуюся перед ней картину. Ее сын. Ее хрупкий маленький Тери, сидел на зеркальных осколках, заляпанный собственной кровью. Все его руки покрывали глубокие, кровоточащие царапины. Из костяшек кое-где торчали кусочки стекла. Но самым страшным были не раны и кровь мальчика. Куда больше женщину напугала улыбка, что играла на губах ее маленького сына.
— Мама? — улыбался он, излучая такое счастье, словно только что выиграл миллион. — Смотри! У меня получилось! Я улыбаюсь! Искренне!
И никто бы не подверг сомнению его слова. То, что отражало его лицо… Это была не маска. Это было убеждение. Позиция. Новая придуманная жизнь.
— Зуо? Господин Зуо, где вы? — в очередной раз позвал седоволосый старик, с кряхтением нагибаясь и заглядывая сперва под кровать, затем под стол, и стулья. — Господин Зуо-о-о, — позвал он чуть громче, вытащив на миг изо рта замусоленную трубку, — где же вы?
Ответом ему была тишина. Лишь через пару секунд послышался чей-то беспомощный еле слышный всхлип, донесшийся из шкафа.
— Господин Зуо? — удивленно пробормотал старик, приближаясь к шкафу и осторожно приоткрывая его дверцу. Его подопечный обнаружился внутри. Забившись в самый угол глубокого шкафа и завернувшись в спавшую с вешалок одежду, мальчик сотрясался от беззвучных рыданий. — Господин Зуо, ваш день рождения...
При упоминании этого праздника, до того тихо всхлипывавший беспомощный комок разревелся в голос.
— Зуо? Мальчик мой, — уже куда ласковей позвал старик, не без усилий присев перед шкафом на корточки. Давали о себе знать старые суставы.
Мальчик, наконец, высунулся из-за одежды, затравлено оглядел комнату и, словно убедившись, что никого кроме старика в ней нет, кинулся к мужчине, вцепился в его шею и уткнулся лицом в его грудь. По щекам его струились слезы. Старик, привыкший к сдержанному и холодному Шаркису-младшему, маленькой копии его отца, подобным всплеском эмоций со стороны мальчика был буквально обескуражен.
— Что произошло? Чем вы так расстроены? Поделитесь, вам станет легче. Обещаю, что этот разговор останется между нами, — прошептал старик, начиная поглаживать Зуо по голове, таким образом, стараясь успокоить ребенка. Какое-то время мальчик продолжал тихо плакать, не произнося ни слова. Но даже самая страшная истерика когда-нибудь заканчивается, потому и слезы Шаркиса-младшего вскоре высохли. На его детском лице обрисовалась привычная холодная маска равнодушия. Старик даже решил, что мальчик так ничего и не скажем ему, но тот, расположившись поудобнее рядом со стариком тихо зашептал:
— Сегодня был самый ужасный день рождения в моей жизни. Все эти люди, что пришли на банкет, мне отвратительны,— выговорил он, уставившись в одну точку.
— Отвратительны? Может быть, — не стал спорить старик, тем более, что он был полностью согласен с Зуо.
— Не хочу становиться таким же, как они. Не хочу ненавидеть весь мир, как мой отец. Не хочу топтать всех, кто меня окружает. Хочу нормальную жизнь. Любящих родителей. Друзей!
— Друзей найти вам никто не мешает, – не слишком убедительно возразил старик.
— Мешает! Отец мешает! Он запрещает мне всё, что кажется ему бесполезным! Зачем мне друзья, когда он готовит меня к управлению его империей?! Зачем мне кино и комиксы, когда я должен штудировал опусы о политике?! Надоело! Я устал! Я хочу жить своей жизнью, а не становиться копией отца, превратившись в его марионетку! Но… Что я могу поделать? Ведь я так слаб.
