До аэродрома было немногим более километра. Сама взлетно-посадочная полоса представляла собой обширный, ничем не обозначенный участок голубого бесснежного льда — идеальное место для посадки колесных самолетов. Именно наличие такого природного аэродрома, не требующего никаких расходов по его содержанию, и обусловило выбор холмов Патриот в качестве базового лагеря «Адвенчера». Ждать пришлось долго, минут сорок. Самолет, скрытый облачностью, долго кружил над нами, собираясь с силами, которые, судя по иногда прорывающемуся к нам звуку его моторов, были уже на исходе. Наконец мы заметили его темный силуэт, и вскоре самолет, пройдя над нами и с опасной в его возрасте лихостью заложив крутой вираж, прошел низко над полосой, как бы примериваясь к ней. Звук его моторов почему-то напомнил мне звук старой раздолбанной бормашины, и у меня даже инстинктивно заныли зубы. Но вот, наконец, касание. Самолёт развернуло юзом, и он некоторое время скользил как-то боком, по-собачьи. Хорошо, что полоса широкая и допускала подобные антраша.
Двигатели с надрывом всхлипнули, самолет выровнялся, и вот он уже рядом с нами. Внешний вид его полностью соответствовал почтенному возрасту. Общее впечатление ненадежности этого летательного аппарата не скрашивала даже сделанная крупными красными буквами надпись на борту «Эйр Антарктика». Это чем-то неуловимо напоминало знаменитое «Эх, прокачу!». Дверь распахнулась, и в проеме появился бледный, но счастливый Джон Стетсон, а еще через несколько минут все пространство рядом с самолетом заполнилось оживленными, одетыми в разноцветные куртки журналистами. Их возбуждение и радость были вызваны скорее всего не столько предвкушением интервью, сколько непередаваемым ощущением миновавшей опасности, осознанием того, что полет наконец-то закончен и под ногами не шаткая, дрожащая и непрочная палуба старого самолета, а голубой и чистый лед Антарктиды.
Корреспонденты окружили нас и наперебой рассказывали, как они долетели. Именно это и стало главной темой дня, и лишь потом, пережив эти первые несколько счастливых минут, журналисты приступили к допросам участников экспедиции.
Тем временем началась выгрузка собак. Дверной люк был высоко над землей, поэтому мы устроили цепочку: Джон подавал их из салона, Кейзо принимал собак на трапе и передавал их мне, а я в свою очередь спускал их на снег. За этот месяц все собаки заметно поздоровели, поправились, и поэтому с ними было довольно непросто совладать. Когда дело дошло до Горди, в котором было никак не менее 50 килограммов, стало совсем тоскливо. Он совершенно растерял всю свою былую интеллигентность и ту исключительную, присущую только ему одному деликатность в обращении как с людьми, так и с товарищами по упряжке. Вырвавшись из моих рук, он спрыгнул на снег и помчался вслед за Ибрагимом, который вел в лагерь небольшую, скромную собаку из Кейзовской упряжки, тоже только что прилетевшую на самолете. Кажется, это был Оуклок. Я видел, как Горди, подобно собаке Баскервилей, налетел сзади на Оуклока и, не обращая ни малейшего внимания на крики и причитания суетящегося рядом Ибрагима, стал нещадно трепать бедного пса.
Я бросился на помощь. Мне стоило огромных трудов оторвать Горди от Оуклока, несмотря на то что я изо всех сил тянул его за хвост. Горди был совершенно неуправляем — ни крики, ни побои на него не действовали. Наконец, мне удалось стащить его, и мы оба, тяжело дыша, сели на снег, причем я крепко держал его за шею. Ибрагим, поминутно оглядываясь, повел скулящего Оуклока к стоянке. Горди, не испытывая ни малейших угрызений совести, пытался высвободить свою огромную голову из моих объятий явно с целью наметить очередную жертву, но я крепко его держал. Когда мы оба немного успокоились, я вдруг почувствовал, что мне стало как-то прохладно. Взглянув на свои новые, надетые по случаю предстоящей пресс-конференции брюки, я увидел, что левая штанина от паха до колена была, что называется, распахана… Когда и как это случилось, я не знал, но был твердо уверен, что главный виновник находится здесь рядом, можно сказать, в моих руках. Такую возможность для примерного наказания преступника упускать было никак нельзя, и я с удовольствием опустил кулак на мягкую меховую спину разбойника. Тот даже не шелохнулся, только вильнул хвостом, подумав, наверное: «Вот они, люди — все в этом: преступление давно закончилось, а наказание продолжается». Разумеется, откуда ему было знать про брюки! Все еще продолжая держать Горди, я заметил, что и он, по всей видимости, достойно провел отпуск в Чили: левое ухо его было откушено (может быть, тем же Оуклоком) ровно наполовину. Рана была старой и уже затянулась, но память, очевидно, была еще свежа, и оттого, наверное, Горди никак не мог уняться.
