Собравшись все вместе за столом, мы обсуждали привезенную Лораном из Пунта-Аренаса информацию о том, что якобы, по сообщению советской антарктической администрации, в случае если экспедиция придет на станцию Восток позже 10 января, все участники экспедиции, включая собак, будут доставлены со станции Восток на станцию Мирный на тягачах. Поскольку, по самым оптимистическим расчетам, мы могли достигнуть станции Восток не ранее 20 января, то Уилл был весьма обеспокоен. Я объяснил, что насильно на тягачи нас никто сажать не будет — не те у нас сейчас времена, чтобы за малейшее опоздание сажали, — и даже если мы придем на Восток 25 января, то и тогда будет еще не поздно продолжить маршрут самостоятельно, и только в случае крайней необходимости, для спасения экспедиции, мы сможем воспользоваться тягачами, которые должны сопровождать нас на последнем этапе от Востока до Мирного. Обсуждался также довольно неожиданный вопрос о том, куда идти с Южного полюса: на Мирный или на Мак-Мердо? Это все в связи с нашим отставанием от графика. Здесь все были единодушны: Мирный, и только Мирный! Я предложил построить стратегию нашего движения с Южного полюса в зависимости от даты, когда мы его достигнем. Если это случится не позднее 15 декабря, то у нас, по моему мнению, были все шансы продолжить движение к Мирному, в противном случае быстрое понижение температур в районе Восток — Комсомольская в конце января могло вынудить нас повернуть на Мак-Мердо.
Днем была связь с Пунта-Аренасом, и прохождение было настолько хорошим, что Крике решил преподнести нам сюрприз, причем начал с меня. Узнав номер моего домашнего телефона и попросив нас не выключать радиостанцию, он пропал в шумном эфире. Буквально через полчаса я услышал, как он зовет меня вновь: «Виктор, Наташа на проводе!» Я заорал в микрофон: «Наташа! Наташа! Как меня слышишь, это я». И вдруг среди шума различил слабый, едва слышный, голос: «Где ты? Я тебя не слышу!» Потом все пропало, но как чудесно было, сидя в палатке где-то у черта на куличках, услышать любимый голос.
Весь день прошел в многочисленных встречах с корреспондентами, съемках и интервью. Я опять несколько раз позировал перед фото- и видеокамерами, всякий раз по-новому обтираясь снегом и изображая при этом чрезвычайное удовольствие. К счастью, умеренная температура и мягкий снег позволяли сделать это без особого труда. Затем в нашей палатке оператор французской телекомпании «Антенн-2» снимал сюжет под общим названием «Выполнение доктором Этьенном научной программы в сложных экспедиционных условиях». Фрагмент первый назывался «Взятие образцов крови у участников экспедиции». Поскольку, как вы можете догадаться, никого, кроме меня, из участников экспедиции, исключая, конечно, самого доктора Этьенна, в нашей палатке не было, то пришлось мне отдать на алтарь вечного и самого близкого для трудящихся всего мира искусства еще 100 миллилитров собственной крови. Оставив телеоператора наедине с Этьенном снимать душераздирающую сцену «Взятие доктором Этьенном крови у самого себя», я вместе с фотографом из «Пари матч» Франсисом Лореллем выполз из палатки. Он хотел отснять меня вместе с моим нехитрым научным оборудованием.
Я извлек из импровизированного термостата озонометр, разложил на нартах, как на прилавке, термометр, барометр и анемометр и стал внимательно изучать показания шкалы озонометра. Франсису не понравился мой не совсем париматчевский разворот головы, и он подошел, чтобы придать ей надлежащее положение, но, неловко повернувшись, зацепил ногой лежащий на нартах термометр, и вот на этот раз — уже без моего непосредственного участия — экспедиция лишилась еще одного прибора для измерений температуры. Я чуть не плакал: это был настоящий долгожитель, который прошел со мной от старта более 2000 километров; в Гренландии на такой же трассе полегло целых пять. Эх! Да что тут говорить!
