— Сам первый раз увидел! Потом рассказала: она о чём-то таком давно мечтала. Ну, как «мечтала»? Их в школе ядерной войной пугали: на уроках учили под парты прятаться, противогазы надевать, тренировали бежать в бомбоубежище. Запугали, короче. Перед сном лежит и боится: а вдруг, пока я буду спать, сбросят атомную бомбу, и я уже не проснусь? Душ принимает: а вдруг сейчас сирену воздушной тревоги включат — как я голая выскочу на улицу? И однажды подумала: пусть лучше придут злые русские и отымеют её, как последнюю балалайку, только бы ядерной бомбой не шарашили. А потом, в пятнадцать лет, ей приснился сон: русский солдат срывает с неё одежду. И тут она кончила. Во сне. Такого сильного оргазма, говорит, потом никогда в реальном сексе не испытывала. Даже близко ничего подобного. А мне сказала: с тобой почти, как в том сне.
— Получается, ты оказался тем самым «злым русским»?
— Вроде того. Я ещё удивился: раздеваю её, а она мне: «Спик рашен, спик рашен!» — говори по-русски, типа. А до этого про медведей расспрашивала: правда, что в России их много? Ну, я рассказал, как с отцом зимой на медведя ходил. Не вдвоём, конечно, — человек двадцать. И шрам мой её пугал: потрогать боялась. Потом один раз поцеловала и такая довольная: вот какая я смелая…
— Какой шрам?
— Вот этот, — Сева приподнял футболку: на его животе белела точка диаметром в сантиметр. — Кэтрин спросила: пуля? «Нет, — говорю, — заточка». Она: «Что такое zatochka?» Пришлось объяснять.
— Это когда «район на район»?
— Ага. Мне эти разборки никогда не нравились, но как не пойти? «Ты что — не с нами?»
— У нас такого не было, — вставил я. — Ну, то есть: где-то, может, и было, но редко…
— Да? — немного удивился он. — А я четыре раза участвовал. Запросто могли убить — цепочками дрались, ножами, нунчаками… У меня сейчас четыре одноклассника в бандитской группировке: уралмашевские — слыхал?.. Так я о чём: с Кэтрин так не получалось. Как с Дженис, имею в виду. Тоже ездили к океану, снимали номер — побалуемся перед сном полчаса, и всё. Первые месяца два-три ещё как-то куда-то, а потом ей как будто ограничитель поставили — сколько раз надо. Или ежедневник. Точно — ежедневник. Намечен секс на вечер: выполнила — галочку поставила. Типа: зачем одно и то же дело два раза делать? Это для неё — как два раза подряд пообедать. Дело не в количестве — нет такого сексуального таланта. Психологически мы с ней здорово совпадали — в каких-то тонких моментах. Настроение друг друга чувствовали, оттенки чувств. Но в постели: чем дальше, тем скучнее. У неё какие-то представления в голове — как правильно это должно происходить. И она им следует — не своим желаниям, а этим представлениям. Словно закрыла для себя тему со злым русским, излечилась, типа, и решила заниматься сексом, как правильная американская девочка.
— И как она среагировала, когда ты её бросил?
— С чего ты взял, что я её бросил? Я же не подонок — она меня бросила.
— Постой: это ведь ты с Дженис замутил?
— Она мне и устроила сцену из-за Дженис. Я ей говорю: «Представь: ты в своей жизни из фруктов ела только яблоки. Яблоки, яблоки — одни только яблоки. И тут ты попадаешь в супермаркет, а там — персики, манго, ананасы, киви, виноград. Яблоки тоже есть, но ты бы их взяла?»
— А она?
— Лицо такое жёсткое сделала: «Сам ты банан! Это ты в моей стране, а не я в твоей! Это я тебя бросаю, а не ты меня!» Я так хохотал — она в меня даже книгой швырнула! «Конечно, — говорю, — бэби, это ты меня бросила — так всем и будем говорить. И ещё — что мы расстались друзьями, о′кей?»
— Так ты теперь с Дженис?
Севдалин отрицательно цыкнул языком, и я ждал продолжения, но его не последовало.
Момент истины, между тем, приближался. Первым в моём списке театральных вузов значилось Щукинское училище — расположенное в одном из арбатских переулков. Севе предстояла встреча в пол-одиннадцатого на Красных Воротах, у памятника Лермонтову. Он сказал: отлично, всё равно пока делать нечего, провожу тебя на первое испытание.
В начале девятого мы вышли из метро «Смоленская» Арбатско-Покровской линии. У театра имени Вахтангова я сказал: надо ещё перекурить — чтобы унять волнение. Держа сигарету, я заметил, что правая рука слегка подрагивает. Я твердил себе, что сегодня у меня прослушивания, скорей всего, не будет — мне нужно всего лишь записаться — и всё равно волновался.
Перед зданием училища — старинного трёхэтажного здания — уже собралось десятка три парней и девчонок. Они стояли компаниями и по одиночке, что-то обсуждали, смеялись, кто-то заглядывал в книгу, а затем, закрыв глаза, повторял текст — знакомая предэкзаменационная картина. Я помнил: держаться надо уверенно. И громко спросил:
— Привет всем! Где здесь записываются на прослушивание?
Общий гомон смолк. Я оказался в центре внимания — в лучшем случае снисходительного. Одна из девушек — она стояла метрах в пяти и держала в руках открытую тетрадь — свысока объяснила:
— Записываться надо было в марте и апреле.
