— Супер: буду ходить на твои фильмы, — пообещал он как о чём-то таком, в чём не может быть сомнений.
Впоследствии я не раз подмечал, что Сева легко раздаёт одобрения, и их ободряющая сила почему-то выше, чем у среднестатистической словесной поддержки. Поначалу мне казалось, что именно этим он привлекает людей. Я уже чувствовал и сам, что мой новый знакомый обладает даром притягательности, но этот факт подтвердился и в применении к другим людям: в разговоре с ним многие из наших общих знакомых начинали придавать своей интонации непривычную для их речи весомость и значительность, хотя и вряд ли могли бы объяснить, чем вызвано их желание вырасти в глазах Севдалина — никакой видимой выгоды эта дутая крутизна им не сулила. Позже я пришёл к выводу, что дело не в раздаваемых одобрениях, а в том, что сам Севдалин в них не нуждается — ни с чьей стороны. Его магнетизм — лишь внешнее проявление непробиваемой внутренней уверенности. Казалось, ничто в мире не может заставить его усомниться в себе, и я никогда не видел Севу, сожалеющим о том, что он сделал что-то не то или не так.
А пока после его слов пришла лёгкая и естественная мысль, что заранее бояться провала нет никаких причин, и я почувствовал приближение загулявшего где-то куража.
— Знаешь, на кого мы сейчас похожи? — неожиданно спросил Севдалин.
— На кого?
— На американцев — они обожают рассказывать о себе. Первому встречному — который их ни о чём не спрашивал. В автобусе, в парке на скамейке, на остановке — где угодно. Только уши развесь и сразу получишь: «Я — Джим Браун из Кентукки, мне сорок два, я торгую подержанными автомобилями, у меня жена Мэри и двое детей — Дик и Рэйчел».
— У нас так тоже бывает.
— У нас не так, — не согласился он. — У нас — в поезде. Ехать далеко, говорить о чём-то надо. У нас — пьяные. Засадит бутылку и рассказывает, как его все уважают. А у них — на трезвую голову. Мне раз двадцать рассказывали. И мэн, и вимэн. Закончит и идёт дальше по своим делам — через минуту тебя уже не помнит.
— И зачем же они рассказывают?
— Понятия не имею, — он пожал плечами. — У них так принято. Гордятся, наверно: вот я — честный американец, мне нечего скрывать, у меня есть семья и работа, живу достойной жизнью… Не знал, что это заразная привычка. Оказывается, я заражён, прикинь?
— Получается, теперь и я заражён?
— Похоже на то…
С появлением собеседника время ускорилось: следующие два часа прошли почти незаметно.
Мы оказались ровесниками. У нас совпали вкусы в современной музыке, и нашлись общие любимые фильмы. Оба знали толк в женщинах. Севин джентльменский список состоял из двенадцати женских имён, мой — поскольку привирать в подобных разговорах допустимо — был завышен до восьми.
— Знаешь, что я понял? Самые сладкие — мулатки, — поведал мне лидер гонки. — У меня была — Дженис. Я её всегда хотел — даже, когда уже не мог. Месяц назад… нет, полтора… мы с ней поехали к океану. На уикенд. Сняли номер в гостинице и сутки из него не выходили. Потом решили искупаться. Выходим, и, прикинь, я на улице свалился. Сознание потерял на несколько секунд. Только что шёл и вдруг уже лежу. «Ну, — говорю, — ты перестаралась. Когда вернёмся в номер, я тебе задам».
— И задал?
— А куда деваться? Сам удивлялся, откуда только силы берутся. Нашим до них — как до неба.
— Ну, почему же? — мне стало обидно за моих прежних девушек и даже за тех, кого ещё предстояло встретить. — У нас тоже…
— Я не о русских, — отмахнулся Севдалин, — я вообще о белых. Знаешь, что прикольно? Белые американцы об этом не в курсе. Не все, но почти все.
— Почему?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Но точно не в курсе: когда я с Дженис замутил, Стив решил, что я сошёл с ума.
— Кто такой Стив?
— Сосед по комнате.
— Почему он решил, что ты сошёл с ума?
— Ну, из-за неё я расстался с Кэтрин, — словно речь шла об очевидном, объяснил Сева, — Стив до моего приезда на Кэтрин целый год облизывался. Она такая — кукла Барби. Блондинка, голубые глаза, длинноногая. Многие американцы почему-то с ума сходят по блондинкам — эталон красоты. Не только Стив, короче.
В этот момент мне показалось, что рассказ Севдалина — из области несбывшихся грёз. Как-то легко и просто у него всё получалось: тут тебе и горячая мулатка, и первая красавица-блондинка. Но, мельком глянув в его лицо, я понял, что, скорей всего, он делится реальными воспоминаниями. По идее где-то и должны быть такие люди — у которых подобные победы случаются легко, сами собой. Возможно, Сева как раз из таких. И ведь по внешности не скажешь, что какой-то особый плейбой: ростом чуть ниже меня, обычная фигура — не хилый, но и не атлет, лицо, пожалуй, симпатичное — узкое, с тонким изящным носом, молочно-белая кожа, почти чёрные глаза — но всё же не писанный красавец.
— Знаешь, что у меня с ней впервые было? — неожиданно вспомнил Севдалин.
— С кем?
— С Кэтрин. Лежим, два часа ночи, уже засыпаю, вдруг утыкается в моё плечо, носом хлюпает, вздрагивает. Плачет, короче. Спрашиваю: обидел? Говорит: от счастья.
— Да ну! — не поверил я. — Разве так бывает?
