Растяпа наслаждалась пребыванием в движении: лёжа на животе и болтая в воздухе пятками, она подолгу наблюдала в верхнюю часть окна за покрытыми снегом полями, мелькающими деревьями и мелкими сёлами. Я успевал прочесть половину детектива, а она всё лежала и наблюдала. На станциях, где поезд останавливался, ей непременно хотелось выйти, чтобы узнать, чем тут торгуют, и оглядеть окрестности.
Везде сказывалась экономическая неустроенность. На одной из остановок пассажирам поездов вовсю предлагали мягкие игрушки, мелкие, средние, огромные, на другой — посуду из хрусталя. Работникам местных предприятий зарплату за неимением денег выдавали готовой продукцией, которую они стремились сбыть проезжему люду. В основном же продавали еду и напитки. Все эти бедно одетые бабушки, тётушки, подростки и даже дети, предлагающие лимонад и пиво, печенье и торты, жаренную пресноводную рыбу и сухие колбасы, свежие яблоки и домашние соленья вызывали острую жалость — у них хотелось купить хоть что-нибудь. На одной из станций мы разжились ещё тёплыми варениками с творогом, на другой — варёным картофелем, посыпанным мелким укропом, и вдобавок к нему солёными огурцами.
Пока Растяпа наблюдала за природой, я украдкой наблюдал за ней и терзался последними сомнениями: ей и вправду захотелось стать моей девушкой, или же она напросилась со мной по-дружески — просто, чтобы куда-нибудь съездить? А главное: какой вариант предпочтительней? У меня давно не было женщины, я готов был переспать почти с кем угодно — беда в том, что Растяпа не годилась на роль временной подружки. Ей нельзя сказать через месяц: «Извини, я понял: ты мне не нравишься». А через полгода-год — и вовсе невозможно.
Ситуация, впрочем, выглядела однозначной и безысходной: нам предстояло ночевать в одной комнате и не один раз — даже Растяпа должна понимать, к чему это приведёт. Напрашивался очевиднейший вывод: именно к этому она и стремится. Однако мысль, что Растяпа — и есть моя половина, и другой уже не будет, казалась странной. Не хао-странной, а просто странной — несовместимой со мной. Свою окончательную избранницу я представлял более красивой, сексуальной, интеллектуальной, утонченной и более светской что ли. Одним-двумя параметрами можно было бы пренебречь, но Растяпа недотягивала по всем. Я присматривался к её облачённым в синее дорожное трико худым ногам, тощей попке, гадал, набрала ли моя внезапная подруга хоть килишко с тех пор, как стала нашим шеф-поваром, и думал о том, что скоро вступлю в долговременное обладание её телом. Почему именно этим телом — не самым для меня желанным? Ответ не утешал: по свершившейся без моего выбора случайности.
С другой стороны, всё к этому шло. После того, как Севдалин замутил с секретаршей и несколько раз в неделю стал пропадать по вечерам, мы с Растяпой не могли не сблизиться — пусть и вынуждено. Прежний алгоритм вечернего времяпровождения, когда кто-то читает, а кто-то вяжет, вполне естественный и комфортный для троих, оказался непригодным для двоих — тишина стала молчанием, и в молчании появилась неловкость. Мы оба её ощущали, и Растяпа в первый же вечер нашла выход, попросив меня что-нибудь рассказать. «О чём?» — спросил я. «Ты же учил историю, — пожала она плечами и вдруг оживилась: — А в истории есть хао?» Немного подумав, я ответил: «Конечно, есть» и рассказал одну из античных легенд.
Однажды в древнем Риме случилось сильное землетрясение. Широкая трещина разрезала римские холмы, поглощая дома, людей и животных. И тогда оракул провозгласил, что для спасения города нужно принести жертву — бросить в бездну самое ценное, чем располагает Рим. Горожане извлекали из сундуков золотые и серебряные монеты, дорогую утварь, украшения из драгоценных камней и несли их к обрыву. Лишь один из римлян смотрел на сограждан и чувствовал, что это всё не то. Он надел воинские доспехи, сел на боевого коня и, воскликнув: «Самое ценное в Риме — честь и отвага!», на всём скаку полетел в пропасть, после чего та сомкнулась.
— Будь я древней римлянкой, — задумчиво резюмировала моя слушательница, — я бы вышла за него замуж.
Так я впервые убедился, что Растяпа тоже подумывает о замужестве. Не то, чтобы раньше ни за что нельзя было догадаться. Всё же она — девушка, а девушкам полагается мечтать о женихах. Растяпа и косметикой, пусть умеренно и не всегда, но пользовалась — подводила глаза, накладывала тени. Однако слово «замуж», да ещё применительно к себе, раньше в её речах категорически не встречалось. А тут взяло и — мелькнуло.
— Интересно, как? — спросил я не без ехидства. — Прыгнула бы вслед за ним? Или дала б обет безбрачия?
Нет, ответила она, просто считала бы его своим погибшим женихом и плакала. Потом, конечно, вышла бы замуж по-настоящему, но это уже считалось бы — второй раз…
