Через полторы недели — после ещё ряда переговоров и согласований — комната была продана за сорок четыре тысячи. На сделку снова пожаловал Иннокентий — в сопровождении здоровенного парня, метра под два ростом. По моде успешных людей тех лет оба были облачены в малиновые пиджаки. В их паре человек с искривлённым носом и шрамом на шее шёл за старшего и давал указание громиле. Они отвечали за то, чтобы сделка прошла без эксцессов, и основную долю полученной суммы забрали с собой для передачи отцу Севдалина: часть — как возврат долга, остаток — на ответственное хранение.
Так в первой декаде декабря мы стали богачами.
Крупный успех произвёл в наших рядах понятную эйфорию. Заглядывая в будущее, мы видели, как подобные сделки станут случаться у нас регулярно: раз в месяц-два — уж точно. Прежний рубеж в сто тысяч теперь представлялся ребячливо-скромным.
Если бы будущее хотело показать нам язык и сказать что-нибудь обидное, то, несомненно, мы бы узнали: первый результат так и останется недостижимым рекордом — последующие месяцы принесут в четыре раза меньше денег, чем удалось выгадать от краткого знакомства с Петровичем.
Пока же финансовое поступление принесло психологическое облегчение. Капитал предприятия оставался единым и неделимым; я понятия не имел, сколько денег в случае дележа причитается мне, но не сомневался, что избавился от неподсчитанного долга Севдалину — наличие которого ни разу не озвучивалось. Для Севы проведённая операция тоже имела моральное измерение: он никогда не сомневался в своей способности зарабатывать, а теперь продемонстрировал это и своему отцу — чем избавил себя от возможных нотаций с его стороны.
Эйфория располагала к тратам — несколько больше необходимого. Офис обогатился небольшим сейфом, персональным компьютером с жёстким диском не то в два, не то аж в четыре гигабайта, и истошно тарахтящим при работе матричным принтером. Мизантроп получил от «Лучшего решения» бутылку хорошего виски и конверт с пятью стодолларовыми бумажками. Для угощения однокурсников было закуплено десять пицц: мы объявили, что празднуем первую сделку, и пообещали пятнадцать процентов прибыли тем, кто приведёт к нам для операции с жильём своих знакомых. В результате несколько человек попросились к нам на работу. Мы не отказывали. Говорили: вот приходи со своим вариантом и с ним будешь работать (забегая вперёд: нашим шикарным предложением так никто из однокурсников и не воспользовался).
Самой впечатляющей покупкой стало приобретение автомобиля — трёхлетней зелёной «девятки», последней модели советского автопрома, жутко популярной в Перестройку. Нас с Севдалином нельзя было назвать опытными водителями — да ещё в таком большом городе, как Москва. Первую неделю обладания транспортным средством мы каждый вечер тренировались, выезжая после десяти вечера, когда городское движение начинало стихать, и осваивали магистральные направления, возвращаясь в общежитие ближе к часу ночи.
Следующей по значимости тратой стало полное обновление Растяпиного гардероба. Она соглашалась принять от нас что-нибудь в подарок, но хотела обойтись минимумом: например, новой курткой и джинсами. Мы повезли её в не самый дорогой и всё же достаточно модный магазин и одели-обули с головы до ног на все случаи жизни — переходя из отдела в отдел и заставляя примерять деловые костюмы, блузки, юбки, платья, туфли, сапоги, пальто, куртки и головные уборы. Моё участие вскоре свелось к роли редкого советчика и основного носильщика пакетов. Севдалину же — большому эстету в вопросах одежды — трудно было угодить. Он то и дело гонял Растяпу в кабинку для переодеваний, рассматривал её с разных ракурсов, заставлял пройтись, чтобы затем скептически сморщиться и вынести заключение: «Не то» или «Чего-то не хватает» — пока не наступало удовлетворённое: «Сойдёт».
Поначалу Растяпа дико смущалась, робко возражала: «Ну, зачем?», «Не надо!», «Может, в другой раз?» и неуверенно поглядывала на продавщиц — видимо, опасаясь их недовольства бесконечными примерками.
— Расслабься, — сказал я. — Это хао. Большое такое хао.
— Расслабься, — сказал Сева, — теперь ты будешь нашей секретаршей. Надо выглядеть представительно.
Последний аргумент, очевидно, повлиял на неё сильнее, чем значимое, но уже привычное и отвлечённое «хао». Постепенно она вошла во вкус переодеваний, хотя, кажется, всё никак не могла поверить, что все эти наряды предназначаются ей.
Финальную точку поставили в бутике нижнего белья. Уже отошедшую от смущения Растяпу снова кинуло в краску — до пунцовости. Севдалин категорически отмёл её возобновившиеся «Ну, зачем?», заявив, что без хорошего белья Растяпа никогда не сможет стать по-настоящему уверенной в себе.
— Ты можешь носить в общаге свой байковый халат, — прямолинейно объяснил он, — и выглядеть последней лохушкой, но если на тебе шёлковые трусики, а не бабушкины труселя, ты
— У меня не бабушкины, — пролепетала бедная Растяпа. — С чего ты взял?..
