Было видно, что он пребывает в добродушном домашнем настроении — его радует и свой внезапный приезд, и погружение в студенческую среду, и ностальгические воспоминания, и даже ершистость Севы. И в то же время чувствовалось, что в других обстоятельствах этому человеку не составляет труда переходить в режим бульдозера, непреклонно движущегося к своей цели.
Отца Севдалина сопровождал охранник — парень лет тридцати, невысокий, крепко сбитый. Он производил впечатление не туловищем, а головой — с перебитыми блинами ушей, как бывает у борцов, искривлённым носом, вносившим в его физиономию что-то устрашающее, и длинным шрамом, шедшим из-за правого уха к шее. Охранника звали Иннокентием, именно он должен был привести нам деньги на покупку комнаты — только не в общежитие, а непосредственно к нотариусу.
Я переживал, что присутствие Иннокентия перепугает Петровича, но опасения оказались напрасными. В Севином отце Петрович сразу опознал знакомый ему тип советского начальника — человека с которым, надо держаться подчёркнуто уважительно, но при этом вполне доступно не терять собственного достоинства. Отец Севдалина, в свою очередь, прекрасно знал, как общаться с рабочим классом. Он спросил Петровича: правда ли, что тот двадцать восемь лет проработал токарем на одном и том же заводе, и получив утвердительный ответ, уважительно качнул подбородком: «Наш человек!», чем вызвал у контрагента горделивую улыбку и душевное расположение.
У нотариуса они вдвоём удалились в отдельную комнатку, пробыли там минут пять, по возвращении на лице Петровича появилось выражение удовлетворённости, хотя ещё и оставалось некоторое напряжение. Своё отбытие с места событий Петрович обставил в лучших шпионских традициях: после прощания на крыльце нотариальной конторы, он с беспечным видом двинулся по переулку и поравнявшись с вишнёвого цвета «жигулёнком», внезапно скользнул в него на заднее сидение, после чего авто тут же рвануло вперёд.
Смотреть на новоприобретённую недвижимость у Севиного отца не было времени — он собирался сегодня же вернуться в Екатеринбург и лишь поинтересовался: по какой цене Севдалин теперь собирается её продать? Ответ был наготове: за сорок тысяч, как минимум. А если удастся выкупить ещё одну комнату, то обе — за сто. Три — за двести. Если все семь, то — за миллион.
— Это элитное жильё, — объяснил Сева, — другого пока нет. На него есть спрос, и оно не может стоить дёшево.
Отец хмыкнул и недоверчиво покачал квадратной головой.
— А если там какая-нибудь бабка? Скажет: «Я здесь всю жизнь прожила, никуда переезжать не хочу, хоть золотом меня осыпь»? Выкупишь шесть комнат и будешь ждать, когда она помрёт?
— С этим надо работать, — спокойно возразил Севдалин. — Поселиться в квартире, убеждать.
— Продавай, — отец похлопал Севу по плечу и добавил, что денег на выкуп комнат по плану сына у него нет: свои дела требуют вложений.
Мы так и поступили: выставили комнату на продажу в газете бесплатных объявлений. Через неделю в нашем офисе сидел полненький, оживлённый человек, приехавший на переговоры. Он начал с: «Ну, вы, парни, красавцы!» — удивляясь, как нам удалось влезть в коммуналку, расселением которой их агентство плотно занято уже два месяца. У восхищения имелась и обратная сторона: нас призывали умерить аппетиты, поскольку мы «зашли на чужую территорию», и согласиться на «адекватное предложение» — полноценную однокомнатную квартиру в одном из спальных районов у МКАД или наличными деньгами двадцать семь / двадцать восемь тысяч долларов. Мы согласились из объявленных в газете пятидесяти, «упасть» на пять. Коллега обещал донести наши условия своему начальству и, уже стоя у двери, как бы невзначай поинтересовался, кто наша «крыша».
Я увидел, как белое лицо Севы стало ещё бледнее. Тупой заход, сказал он, не вставая из-за стола. Впутывать сюда бандитов — тупей не придумаешь. Во-первых, бандитам придётся серьёзно заплатить. Во-вторых, любая криминальная история, связанная с квартирой, обрушит её цену наполовину: ни один богатый человек не захочет, чтобы его жильё в любой момент стало предметом уголовного дела. И, в-третьих, с братвой мы порешаем, но потом ему, Севдалину, придётся «заслать десятку» лихим людям, чтобы коллега не вернулся домой.
— Не потому, что я злой, — объяснил Сева, — а потому, что за такие номера положено убивать.
Он добавил, что наша уступка в пять тысяч отменяется.
В этот момент Севдалин снова напомнил мне Ромку Ваничкина, когда тот объяснял долговязому спутнику Иветты, что солидные люди до угроз не опускаются. Видимо, в этом случае проявлялся общий поведенческий стиль времени, когда речь шла о серьёзных разногласиях.
Полненький человек тут же сдал назад: мы его не так поняли. Он предположил: вдруг за нами стоят одни и те же люди? Тогда у нас появилась бы дополнительная платформа для переговоров.
