К моему удивлению, у Растяпы обнаружилось что-то вроде исторического мышления — полученного ею косвенным путём. В своём хао-институте она училась на технолога и, хотя даже и не надеялась работать по специальности, её мозги обрели определённую направленность: в истории — помимо красивых легенд, эффектных сцен и сочных деталей — ей хотелось увидеть цепь технологических операций из причин, способов, материалов и результатов. Растяпа хорошо училась в школе, но с учителями истории ей не повезло: они всё время менялись, и ни один не привил страсти к своему предмету. Не исключено, что на тот момент она была и не восприимчива к постижению прошлого. Зато теперь объяснения, откуда что взялось, вызывали у неё радость посвящённого — как у детей, которые только что узнали секрет хитрого фокуса.
Я рассказывал: Пётр I только потому стал наследником престола, что в детстве, в отличие от своих старших братьев, не жил в Кремле, куда вода подавалась по трубам из свинца, о вредности которого тогда не имели понятия — поэтому они умерли в раннем возрасте, а он выжил. «Вот оно как! — поражённо реагировала Растяпа, отвлекаясь от вязания. — Бедняги! Даже не подозревали, что их травят!»
Метро придумали в Англии, объяснял я, не из-за особой английской изобретательности, а потому что на Туманном Альбионе имелись богатые месторождения каменного угля — на протяжении веков его добывали под землёй и вывозили вагонетками по деревянным шпалам. «Никогда об этом не думала, — признавалась она. — Действительно, всё логично».
В каждом современном многоквартирном доме, открывал я ей, можно найти черты архитектуры Ренессанса: именно в ту эпоху оконные проёмы в жилых строениях стали делать одинакового размера, размещать их на одной высоте и с равным расстоянием друг от друга. А вот современный способ изготовления оконного стекла — с выливанием стекольной массы на расплавленное олово — появился относительно недавно, даже позже ядерной бомбы. «Как необычно! — задумчиво восхищалась Растяпа. — Начинаешь по-другому всё видеть. С виду: старая зачуханная пятиэтажка. Но если смотреть на неё, как на сумму идей — из разного времени, из разных стран — то получается, совсем не зачуханная!..»
— А Севдалин тоже всё это знает? — спросила она однажды.
Я пожал плечами: какая разница? Он знает много такого, чего не знаю я. Поэтому нам и интересно общаться.
— Как хорошо, что я вас нашла: всегда хотела быть с такими людьми, — порадовалась за себя Растяпа, не уточняя, что значит «такие».
Сама она по-прежнему рассказывала мало: ей нравилось слушать меня. Её интерес ожидаемо подогревал моё тщеславие и в какой-то мере реабилитировал время, проведённое на историческом факультете. История (по крайней мере, в Растяпином лице) оказалась востребованной сферой знания — пусть и не в практическом смысле, а как дополнительный интерес к жизни, и всё же.
Впрочем, говорили мы и повседневном — обсуждали общежитские сплетни, политические новости, изменения цен в магазинах, наши дела на работе. Когда в расписании Севы свидание отсутствовало, всё шло прежним порядком — без разговоров об истории. Для внешнего взгляда ничто не выдавало новый оттенок в наших с Растяпой отношениях — разве что мне стало сложней отшучиваться, когда Севдалин ехидно интересовался, затащил ли я уже Растяпу в постель, и почему до сих пор нет? Фраза «Она хранит верность тебе» и её вариации из моих уст уже звучали без былой ироничной лёгкости.
Растяпино желание поехать со мной, застало меня врасплох, и придало ускорение вялотекущей неопределённости. Всё время подготовки к отъезду я сохранял невозмутимость, делая вид, будто ничего особенного не происходит: друзья вполне могут ездить друг к другу в гости. В поезде — из-за того, что нас принимали за пару, и целые сутки мы провели, не расставаясь — наше сближение продолжилось на каком-то предварительно-пробном уровне. Но внутренне я всё ещё был не готов принять случившееся, как законченный факт и дальнейшую повседневность. А вскоре по прибытии нужный ответ нашёлся сам собой, и всё встало на свои места.
Город встретил нас метелью, снежной пеленой. Крупные хлопья неслись в косом полёте, клубясь под ударами ветра, цепляясь за землю, наметая сугробы.
— Добро пожаловать юг, — скромно сказал я. — Сейчас попробуем взять такси.
Вскоре выяснилось, что нам не уехать. Легковые авто, покидая низинный район вокзала, натужно ползли вверх по склону, троллейбусы пробуксовывали, создавали наледь и застревали на месте один позади другого. Вскоре образовалась длинная вереница троллейбусов — пустых спереди и еще заполненных пассажирами в хвосте; постепенно пассажиры теряли надежду на дальнейшее продвижение и выходили на улицу, чтобы довериться иному транспорту.
Но иного транспорта не было. На остановке скопилось с полтысячи человек. За такси шли битвы. После безрезультатных метаний у бровки я сказал Растяпе, что, как ни огорчительно, нам придётся идти пешком.
— Чего ждать, — согласилась она. — Нам далеко?
— Километров пять.
— Это немного.
— Может быть, шесть, — я умолчал, что идти придётся всё время вверх.
