Но нельзя сказать, что на меня подействовало только внешнее влияние. Прошлое определённо имело надо мной власть. Я был постоянным читателем всех мемориальных досок, которые встречались на пути (наверное, их и вешали для таких, как я). Стоило прочесть, что в этом вот доме (зачастую неказистом на вид) в таком-то году происходила запись в ополчение или располагался революционный штаб района, и воображение без всяких усилий уносило меня в тревожные дни, когда решалась судьба страны, и по городу ходили люди с винтовками. Ещё меня зачаровывали старинные величественные здания: я легко представлял перед ними скопление конных экипажей, а если случалось попадать внутрь, мне неизменно казалось, что в них и сейчас можно встретить людей из прежних эпох.
Теперь оставалось придать предрасположенности постоянную основу и направить её в научное русло.
В начале девятого класса Ромку Ваничкина едва не исключили из школы. В результате драматических событий Ромкина память прояснилась: он вдруг вспомнил о том, о чём я сам не вспоминал уже много месяцев — о нашей былой дружбе.
К тому моменту тетрадь об африканских приключениях затерялась где-то среди прочих бумаг в коробках на антресолях, и косвенно о героических временах борьбы с людоедами могла напоминать разве что Ромкина неприязнь к Ирке Сапожниковой — с годами она не слабела.
Ирка оставалась любимым объектом Ромкиных насмешек. Он уже, наверное, и забыл, за что не любит Сапожникову, и просто продолжал не любить. Ваничкин редко упускал возможность посреди контрольной или сочинения внезапно поинтересоваться в полной тишине: «Сапожникова, ты о чём там мечтаешь? Замуж невтерпёж?» или: «Сапожникова, ты чего там ёрзаешь? Шпаргалка в трусы упала?». Когда нас стали принимать в комсомол, и полагалось выбрать комсорга класса — человека, который бы проводил комсомольские собрания и собирал членские взносы — другая кандидатура на эту должность помимо Иркиной просто не рассматривалась: все предыдущие годы она выполняла примерно те же функции. Некоторых одноклассников, правда, раздражала показная, отдававшая карьеризмом и фальшью, Иркина правильность. Но все знали, что Сапожникова после школы собирается поступать на юридический, а там, помимо высоких академических оценок, необходима характеристика с активной общественно-политической позицией. Да и кому и быть комсоргом, как не ей?
Хотя дело казалось предрешённым, подразумевалось, что мы переживаем особо торжественное событие жизни, и всё должно быть по-настоящему: для формального порядка желающие могли высказаться о личных и общественных качествах Сапожниковой и даже усомниться в пригодности Иркиной кандидатуры к столь почётной должности. Ромка пожелал выступить.
— Ваничкин, только чтобы серьёзно! — наша классная руководительница Эльвира Михайловна прозорливо ждала от Ромки подвоха. — А то мы тебя знаем!..
Ромка неодобрительно покачал головой:
— Какие могут быть шутки в
Он вышел к доске, громко возвестил: «Ирину мы знаем давно!» и, пафосно размахивая руками, с полминуты рассказывал о том, какая у Сапожниковой активная жизненная позиция, какой замечательный пример она подаёт товарищам уже более семи лет, как все эти годы она организовывала нас на сбор макулатуры и металлолома[1], вела в бой, не зная компромиссов.
Ирка глядела на Ваничкина во все глаза, недоверчиво покусывая нижнюю губу. Ещё немного — и она бы грохнулась в приятный обморок.
— Но, — Ромка сделал интригующую паузу, — хотелось бы пожелать Ирине на новой почётной должности кое-что исправить… Он взял мел и мелко-крупными буквами написал на доске:
— Это, товарищи, если читать фамилию «Сапожникова» задом наперёд, — объяснил Ваничкин. — Вот какая беда…
Его тут же лишили слова и прогнали за парту, но Ромка и с места продолжал рассуждать о том, что, если не изменить Иркину фамилию, на наш класс ляжет такой позор — не отмоемся до пенсии. Ваничкин предлагал всем одноклассникам, кто когда-либо сидел с Иркой за одной партой, решить вопрос по-джентльменски — кинуть жребий, кому на ней срочно жениться, чтобы Ирка перестала быть Жопас.
— Прошу не увиливать! — вполголоса разглагольствовал он на фоне ответственного мероприятия, негромко постукивая по парте торцом карандаша, словно был председателем президиума и вёл собрание. — Макарычев, не прячься там!.. Думаешь, все уже забыли, как в пятом классе под вашей партой постоянно подозрительно шуршало? Или думаешь: поматросил и бросил?.. Михайлов, тебя тоже касается!..
Потом, когда на уроках Сапожникова рвалась отвечать у доски, Ромка считал необходимым с видом знатока и ценителя сделать громкое пояснение для окружающих:
—Ария Жопас: «Не сидится мне, подруженьки!»
Когда же отвечать урок выпадало ему, он мог прервать свой ответ, чтобы заметить:
— Ирина, у тебя вид задумчивый — снова про свой зад думаешь?
Когда Ирка была не особенно красноречива, Ромка заботливо осведомлялся:
