Постепенно вокруг академика сложилась группа последователей — они объявили своего учители гением лингвистики всех времён и народов, и похоже, сами в это верили. Некоторые из них и десятилетия спустя с восторгом вспоминали его преисполненные научного дерзания лекции. Седовласый и седобородый, владеющий несколькими десятками языков, он производил сильнейшее впечатление на слушателей, громогласно рисуя перед их взорами первобытные времена и едва начавших говорить людей. Научной школой это назвать нельзя было даже с натяжкой: Марр создал секту от языкознания. Гениальный лингвист Евгений Поливанов — самый известный из оппонентов «Нового учения» — в конце знаменитой московской дискуссии 1929 года, прошедшей в здании Красной Академии Наук, с горечью констатировал, что все его рациональные доводы не воспринимаются марровцами ни на миллиметр: «Ибо имею дело с верующими…»
В секте имени себя Марр занял почётное место оракула. Сказанное им в узком кругу разносилось жрецами «Нового учения» по научным журналам в виде статей с постоянными отсылками к учителю: «по этому поводу Марр думает…», «Марр считает…», «Марр предполагает…» и даже «Марру кажется». Уже поэтому «Новое учение о языке» никогда не было и не могло быть законченным — положение оракула требовало новых, дарованных научной интуицией, откровений.
Иные из них, по-прежнему, соответствовали политической повестке. В стране вовсю применялся классовый подход — Николай Яковлевич творчески приложил его к языку. Получилось, что до революции существовало два русских языка — один у дворян и буржуазии, другой у рабочих и крестьян. После революции со сменой базиса и возникновением нового социалистического класса свободных пролетариев появился уже третий русский язык.
Однако «Новое учение» пополнилось и положением, которое нельзя было объяснить ни марксизмом, ни злобой дня — появились знаменитые «сол», «бер», «йон», «рош», от которых, по утверждению Марра, произошли все мировые языка…
— Мне папа говорил об этом, — я молчал уже полчаса и решил, что могу, наконец-то, вставить реплику.
Свою осведомлённость я сопроводил полу-искусственным смешком: мне хотелось показать профессору, что его внук находится на правильной, научной, стороне и настолько понимает абсурдность «Нового учения», что готов смеяться.
Дед мою готовность не поддержал и даже поморщился.
— Знаешь, дорогой историк, ничего смешного-то тут нет, — он остановился посреди комнаты и помахал в воздухе указательным пальцем вправо-влево. — Сейчас, как вспоминают Марра, так сразу улыбаться начинают: ну, как же, как же — сол, бер, йон, рош! Словно тут пустяк какой-то — случайный курьёз, анекдот. А это не пустяк и не курьёз! И не анекдот, и не случайность! Тут всё закономерно — при их подходе иначе и быть не могло. Они же чего хотели — начиная от самого Николая Яковлевича? Власти в науке и почестей — вот чего они хотели. И они их получили — не до конца, не во всём — но получили. Заняли посты, научные издания под себя подмяли, оппонентам рты заткнули, а некоторых — вроде Поливанова — и вовсе выкинули из научной жизни. И почести получили — у одного только Марра почётных званий всех не перечесть. Даже «почётный краснофлотец» — хотя где Николай Яковлевич, а где моря-океаны?.. Но когда власть получена, с нею надо что-то делать, так ведь? Изучать историю языков вы запретили, выявлять языковое родство запретили — в чём тогда научная работа должна заключаться? Вот и придумали: отыскивайте в современных словах следы этих самых «сол», «бер», «йон», «рош». «Сол» — это тебе и «соль» и в изменённом виде «ссора», «рош» — и «рожь», и «ложь», и первый слог «лошади».
— А-а, — я кивнул, — понятно…
Дед продолжал смотреть мне в лицо, так что становилось неуютно.
