В Москве опасаться не приходилось. Я переходил от группы к группе, где обычно два человека выступали в качестве основных оппонентов, а остальные просто слушали и задавали дополнительные вопросы. В пылу дискуссий иногда мелькали пугающие утверждения, что «и у Ленина были ошибки», и, что в Советском Союзе уже есть миллионеры — пока они не афишируют свои капиталы и остаются в тени, но именно им придётся решать будущее страны. Всё вместе вызывало чувство тревоги за судьбу самого справедливого (при всех недостатках) общества, в котором мы жили, к тому же темы споров часто повторялись. Поварившись в политическом котле с полчаса, я отправлялся гулять по Бульварному кольцу — по Тверскому к Арбату или по Страстному к Петровским воротам и далее.
После дневной жары аллеи бульваров тесно заполнялись людьми — словно кто-то устроил внеплановый выходной и объявил народные гуляния. Бегали дети, неторопливо прогуливались пенсионеры, на скамейках играли в шахматы и (что действовало на моё воображение сильнее прочего) то и дело попадались влюблённые пары.
Между гуляющими людьми и мной определённо пролегала невидимая граница, — она отделяла погружённых в праздник жизни от приезжих наблюдателей. Чтобы не чувствовать себя совсем уж посторонним, я примерял на себя роль разведчика, собирающего ценные сведения, которые непременно пригодятся в будущем. Мне грел душу неоспоримый факт, что я уже легко отличаю Суворовский бульвар от Гоголевского, а их оба от, скажем, Покровского. Однако исследовать переулки я пока остерегался, чтобы не заплутать, и, должно быть, из чувства компенсации представлял времена, когда все эти старинные и не очень дома станут для меня привычной и приятной повседневностью, названия окрестных улиц и переулков — воспоминаниями о многих прогулках, и сам я буду чувствовать себя здесь, как рыба в воде. В том, что такие времена непременно настанут, я не сомневался.
Домой я вернулся с отчётливым ощущением, что нельзя всю жизнь просидеть на одном месте — иначе всё зря и насмарку. Это естественное и законное, как мне казалось, чувство непредвиденно вызвало в семье небольшой скандал. За ужином, рассказывая родителям о московских впечатлениях, я поделился дерзким планом: после школы поступать не в наш местный университет, а в Московский. В крайнем случае — в Московский педагогический институт.
Возникла деликатная пауза. Родители вместо того, чтобы воздать хвалу моим здоровым амбициям, стали разглядывать меня так, словно впервые увидели.
— Что не так? — я отложил вилку.
Сдержанно кашлянув, мама спросила, зачем мне это надо — жить в общежитии, питаться неизвестно чем, когда здесь у меня прекрасная комната и домашняя еда?
— Ты хочешь заработать гастрит?
Я надеялся на поддержку отца — как-никак он сам учился в Москве. Но отец предпочёл напомнить, что в московские вузы конкурс намного выше, чем в наш университет — ведь туда съезжаются лучшие выпускники со всего Союза, да ещё сами москвичи составляют сильную конкуренцию. Так что я могу запросто недобрать баллов и потерять год — таких случаев полным-полно.
Всё выглядело так, будто меня обозвали неприспособленным к жизни тупицей.
И кто?
— К вашему сведению в школе я учусь, а не балду гоняю, — сообщил я с едким сарказмом. — Оценки по некоторым предметам, конечно, могли бы быть и повыше, но у меня впереди ещё год — так что всё в моих руках. А даже если с первого раза не поступлю — ничего страшного. Что значит «потеряю год»? «Ой, где это я был с семнадцати до восемнадцати лет?» — так что ли?
Года теряются, когда они похожи один на другой, запальчиво поведал я родителям. Когда каждый день одно и то же, каждую неделю, каждый месяц. Вот тогда-то люди уже не помнят, что в каком году произошло — в их памяти всё слилось и спрессовалось. А чтобы такого не происходило, надо каждый год делать непохожим на предыдущие.
— Это как? — не без ехидства поинтересовалась мать.
— Ну, как, — я пожал плечами. — В идеале — поехать, например, во Владивосток, поступить в мореходное училище, проучиться год, потом переехать, скажем, в Новосибирск и поступить на физмат. Через год — в Ленинград на ещё какую-нибудь специальность. А потом уже в Москву. И тогда у меня будут друзья во многих городах, и разные периоды жизни — непохожие друг на друга.
Родители казались озадаченными.
— Поздравляю, Илья, — произнесла, наконец, мама, — мы вырастили оболтуса. Ещё никуда не поступил, а уже мечтает быть вечным студентом.
— А, может, всё же не оболтуса? — задумчиво предположил отец. — Может, просто романтика?
— Это ещё хуже.
— Я же сказал: «В идеале», — обиделся я. — Понятно же, никто так делать не собирается! Я просто — чтобы вы поняли. Хотя, если на то пошло, тратить жизнь всего на одну профессию — тоже ничего хорошего. Вот пришёл человек на завод или в институт — проработал там сорок лет. Ему, конечно, почёт и уважение, награды и ценные подарки, торжественные проводы на пенсию, но что он в своей жизни видел, кроме этого завода или института?
