– Ну, я так не могу… Это странно, когда ты не знаешь своего имени, не знаешь, откуда ты, что любишь, что нравится. Я как чистый лист, на котором можно писать совершенно новую картину, – в компании этого весёлого красавчика я почему-то чувствовала себя спокойно. Занималась готовкой, изредка посматривая на экран планшета, чтобы не пропустить ничего важного в рецепте, и просто болтала. – На уроках психологии мы проходили подобное, кстати. Я очень похожу на жертву какого-нибудь кровожадного маньяка, они зачастую с помощью сильнодействующих психтропов стирают сознание своих жертв и пишут все заново, под себя подгоняют или под идеал своей больной фантазии. А беря во внимание, что у нашего мозга слишком много инструментов для защиты психики, это оказывается совсем несложно, особенно после перенесённых психологических и физических травм. Меняют привычки, предпочтения, взгляды и даже заставляют влюбляться в себя. – Костя отложил нож, развернулся ко мне, с интересом ловя каждое мое слово. – Есть реальные факты, когда жертвы отказывались писать заявление на своих похитителей или насильников…
– Да-да, – смеющийся голос Вадима заставил вздрогнуть. Я обернулась, и на душе вмиг стало тепло… Мой мужчина стоял, прислонившись к подоконнику, и улыбался. Тонкая ткань футболки повторяла рельеф его красивого тела, лицо было расслабленным, а в глазах вновь плясали черти. И давно ли я стала его называть своим мужчиной? Давно ли он мой? Прекрасно, Леся… Просто волшебно! – Я тоже читал об этом. Стокгольмский синдром, кажется.
– Не влюбись в своего мучителя, деточка, – Костя подошёл со спины и зашептал на ухо, а мне хотелось сказать, что уже поздно… Определенно поздно. – А ты, Вадя, не обольщайся. Завтра Леся вспомнит, сколько у её прелестных ножек валялось молодых поджарых ухажёров, и забудет про тебя, зануду-старпёра. Поверь, даже твои деньги её вряд ли удержат рядом. Безнадёга, Вадик… Поэтому и ты не будь глупцом, братец. Не твой калибр.
Взгляд Вадима пугал… В нём сменялись эмоции одна за другой, словно он не в силах определиться – то ли разбить нос другу, то ли рассмеяться над не самой удачной шуткой. Он медленно переводил взгляд с меня на Костю и обратно. Ему явно не по нраву были колкие слова, оттого и прищурился он хитро-хитро. Мне бы испугаться, но вместо этого я крепче вцепилась в столешницу пальцами, чтобы не взорваться от негодования.
Забуду? Как его можно забыть? Как? Да ни одна сила в мире не сотрет из памяти ни его бархатистый голос, ни эти глаза цвета мокрого асфальта, ни по-мужски резкий профиль… Он так далеко от меня, а кажется, что я чувствую тепло его прикосновений, тяжесть его сильных рук и волнующий шепот. Зажмурилась, проживая весь спектр эмоций… Изо всех сил сдерживала рвущиеся слёзы обиды… Что он говорит? Почему я должна забыть Вадима?
– А если не забуду? – обернулась к Косте, практически вскрикивая. Этот эмоциональный порыв был настолько неожиданным для меня самой, что я залилась румянцем. – Что, если не забуду?
– Тогда я от души спляшу на вашей свадьбе «цыганочку», а после морды друзьям начищу, чтобы быть первым в списке на крещение наследника Вьюника!
– Вьюника? – тихо прошептала я.
– Кто ещё кому морды начистит. Каратицкий, ты перегрелся от плиты, что ли? – просторная кухня вдруг стало такой крошечной, когда, обгоняя друг друга, ввалились Горозия и Раевский. Они толкались, как мальчишки, спорили и совершенно не обращали внимания на воцарившееся неловкое молчание, а потом одновременно бросились мыть руки, заглядывая в светящееся окно духового шкафа, где румянилась свинина под сырной корочкой. – М-м-м… И даже не утка.
– Заткнитесь, – Вадик закатил глаза, оттолкнулся и перехватил у меня тёрку, продолжив натирать сыр для фаршированных помидоров. Движения его были нелепыми, неумелыми, но он с усердием пытался приноровиться к ручному агрегату. – Вьюник – моя фамилия, Лесь. Вьюник Вадим.
– Присоединяйтесь, братья, – Костя хрустел маринованным огурчиком, облокотившись на каменную столешницу локтями, и загадочно смотрел то на меня, то на Вадика. – Так что там ещё на уроках психологии было?
– Ну, если ты продолжаешь намекать на Стокгольмский синдром, то позволь мне немного позанудствовать, Костя, – я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Картина маслом… Взрослые дядьки пришли помогать на кухне! Умора… – Между прочим, изначально он носил название Норрмальмсторгский синдром, а уже позже трансформировался в термин Стокгольмский. И к слову, если ты вдруг решил записать меня в психички, то спешу тебя расстроить, он не включен ни в одну классификацию психических расстройств. Под этот термин в современности гребут всё и даже больше, а на самом деле – это защитно-бессознательная травматическая связь. Иными словами, это идентификация с агрессором… Наш профессор очень подробно разбирал эту тему, перенося её в рамки семейных реалий, сценарий «абьюзер-жертва» и ещё множество различных вариантов. Нет, теория рабочая, вот только правило всегда одно и то же: жертва всегда окажется жертвой.
